Жажда. Книга сестер
Шрифт:
Родители заметили, что дочери переписываются. Они не опустились до того, чтобы перехватывать письма, не столько из соображений порядочности, сколько от безразличия.
– Они же видятся каждые выходные! – сказал Флоран. – Что они там пишут?
– Наверняка всякие детские глупости. Тристана хоть и умнее многих, но все равно еще девчонка.
Оставаясь одна, без сестры, на целую неделю, Летиция начала догадываться, какова была бы ее жизнь, окажись она единственным ребенком. И содрогнулась. Мелочность матери и слепоту отца она теперь видела куда лучше.
В
Тристана радовалась встрече с родителями. Она их любила. Знала достоинства каждого и чем каждому из них обязана. Она не думала об их недостатках, известных ей с детства. Летиция не была столь снисходительна и высказывала свое недовольство сестре в откровенных разговорах.
– Почему ты не злишься на них?
– Что это даст?
– Мне стало бы легче.
– Нет. Это только подогревало бы твое раздражение. Мы же с тобой избранные. Какое нам до них дело?
– Родители тоже избранные – они нашли друг друга.
– Жалкая находка по сравнению с нашей.
С тех пор как Тристана начала учиться в Париже, тетя Бобетт приходила к ним обедать каждое воскресенье, чтобы повидать обожаемую племянницу. Рассказы юной студентки Сорбонны вызывали у нее возгласы восторга. С Бобетт часто приходил Никки, единственный из троих ее детей, который еще появлялся иногда у родственников. Что делали двое других, семья предпочитала не знать. Никки не делал ровным счетом ничего, что было, вероятно, лучше.
В ноябре праздновали восемнадцатилетие Тристаны. Она объявила, что ей не терпится пойти голосовать.
– Зачем? – спросил изумленный Никки.
Тристана объяснила ему, как это важно:
– Наверняка какая-нибудь партия или какой-нибудь кандидат покажутся тебе более убедительными, чем остальные. Поинтересуйся.
На Рождество ни один из мальчиков не явился на праздничный ужин. Тетя Бобетт уединилась с Тристаной и сказала ей:
– Никки внял твоим словам. Он не только сам вступил в “Национальный фронт”[19], но и затащил туда братьев.
– Ужас какой! Я никогда не советовала ему ничего подобного!
– Ты посоветовала ему поинтересоваться и позволить себя убедить.
– Я должна поговорить с ним.
– Не получится. Я понятия не имею, где носит моих сыновей. Они там теперь активисты, и дома я их не вижу. Даже не знаю, кто им белье стирает.
– Тетя, прости меня.
– Не волнуйся, это у них пройдет.
Тристана сомневалась. Ночью во время бессонницы
она попросила прощения у Козетты.– Прекрати! Как ты могла предвидеть такой бред!
– А следовало бы. Воображения не хватило.
– С кем ты разговариваешь? – спросила Летиция.
– Ни с кем, – ответила Тристана, которая отвыкла спать в одной комнате с сестрой. – Думаю вслух.
– У тебя есть кто-нибудь в Париже?
– Я бы так не сказала. Это для меня сейчас не главное. Я открываю потрясающих писателей – Расина, Мишо, Дюрас…
– Я не западаю на книги.
– Это может случиться с тобой в любой момент.
– А на концерты ты иногда ходишь?
– Нет. Жду, когда “Шины” будут выступать в Берси[20].
– Не смейся. Будут.
Тристана восхищалась целеустремленностью сестры. Сама она при всей своей страсти к литературе не связывала с ней никаких практических целей. Ей хотелось освоить литературу, как альпинисту хочется освоить Эверест. Облазить со всех сторон, измерить бездны и вершины.
Стипендии хватало только на самое необходимое. Она перебивалась разными мелкими подработками, хотя мелкими они были лишь условно. Ухаживала за немощной старой дамой, работала няней, репетитором, барменшей. В баре она не задержалась: хозяин заявил, что у нее не тот взгляд.
– А что, нужен какой-то особенный взгляд?
– Нужен хоть какой-нибудь взгляд. У тебя он потухший.
Тристана вспыхнула от сдержанного гнева.
– О, это уже лучше! Если ты мне изобразишь такой же взгляд, но подобрее, я тебя не уволю.
– Я ухожу, – ответила она.
Тристана поверить не могла, что тусклая маленькая девочка будет преследовать ее и теперь. Ее проклятие таилось в глазах: близорукость, поразившая ее в детстве, плюс взгляд, в котором почти никто не замечал блеска. Она задумалась, не усвоила ли она невольно родительский запрет блистать.
Это было тем более странно, что какие-то люди блеск в ее глазах видели. Избранные – в чем их особенность, она не понимала – улавливали исходящий от нее свет. Загадочный огонь, сам выбиравший тех, кто достоин его заметить. И если бы еще это были любовники или близкие друзья! Увы, с избранными у нее складывались не лучшие отношения. Как будто, уловив ее сияние, они злились на нее за это.
Она никогда не нравилась сразу. В дружбе, как и в любви, для этого требовалась как минимум неделя: тот, кто не терял к ней интерес за семь дней, вдруг обнаруживал, что она потрясающая.
Мы вечно хотим того, чего у нас нет: Тристана мечтала внушать любовь с первого взгляда. В ожидании таковой она нашла студенческую вакансию в компании по разработке баз данных, это ее воодушевило. В 1993 году базы данных были еще в зачаточном состоянии. Как ни удивительно, Тристане работа понравилась, и она в ней преуспела.
Когда она сообщила об этом дома, родители пожали плечами:
– Ты же долбишь свою литературу не для того, чтобы сидеть в компьютере, – сказал отец.
– Где имение, а где вода, – ответила она.