Зеркало времени
Шрифт:
Их обитатели давно оплатили и чёрную вязкую нефть и примитивное, с точки зрения вечности, стареющее сразу после создания оружие своим хроническим недоеданием, рабочим потом и здоровьем. И теперь вместе с дымом от лачужек к вечным небесам поднимется и их пылающая кровь, чтобы затем осыпаться на пожарища их земных жилищ седым горячим пеплом. А сами эти неизвестные мне люди превратятся в безмолвные жемчужины в небе. В последнем запоздалом прозрении они не успеют послать последние проклятия всему странному жестокому миру и мне — их убийце. И той лучшей жизни, какой они так никогда и не узнают. Потому что смерть от бомб — быстрая. Я — возмездие им за то, что они согласны жить так, как живут… За то, в итоге, что они, начав войну, сами пожелали умереть так, как им ныне предстоит,
«И аз воздам…», прямо по Библии…
Но самолёт всё ещё тяжёл. Гусыня не рассталась со своими яйцами, идёт в воздухе грузно, плотно, ровно. После освобождения от бомб облегчающего рывка кверху не последовало — вот новая для меня загадка в каком-то из сквозящих друг в друге миров…
Что подводит меня — память или сознание? Я решил включить радио лишь после того, как мы отбомбимся, чтобы ничем не отвлекаться на боевом курсе, и делаю это немедленно вслед за сбросом, потому что не могу не верить безупречному и проверенному штурману. Не рехнулись же мы с ним оба одновременно?
В наушниках оглушающая сумятица…
Да, в наушниках бесподобная оглушающая сумятица дюжин одновременных воздушных боёв. Я уловил её прошлой памятью и только потом включился в происходящее. Впереди, ещё до подхода армады бомбардировщиков, уже началось ожесточённое сражение в небе над Токио. От множества будоражащих человеческих голосов, лая команд, выкриков, стонов, треска и скрежетов, неожиданно прорвавшейся откуда-то музыки, новых воплей, предсмертного хрипения, ругательств и нечленораздельных выкриков я прихожу в себя. Сознание приобретает предбоевую чёткость.
— Через десять минут — боевой курс, чиф-пайлот, — предупреждает штурман из своего курятника в самом носу кабины.
— Понял.
Ничего я не понял, отозвался автоматически. И не понял, не уловил, памятью или предчувствием был охвачен всего минуту назад, словно обрывками сна. Уже без эмоций напоминаю стрелкам о разрешении вести огонь по неприятельским истребителям без дурацких запросов позволить стрельбу.
— Лупите что было сил, парни, как только возникнет малейшая угроза атаки! Валите их всех!
Значит, действительно ещё не бомбили. Только-только входим в ближнюю зону противовоздушной обороны. Так пораньше надо было вспомнить о стрелках. Двое из них — новички, предполётный инструктаж выветрился из их костяных лбов ещё до старта.
Судя по «плотности» шума в эфире — бой обычный. Полковник Грейзер три дня назад признался, что ждёт, когда же авиация у японцев пойдет на убыль. Ведь только что стёрли с лица земли их завод авиадвигателей в Акаши. Наших потерь над Акаши почти не было — из-за внезапности налёта. А над Токио снижения активности их авиации пока не заметно. Просто временами их самолётов взлетает нам навстречу немного поменьше. Но дерутся они зверски, один самурай в нечеловеческом состоянии боевой ярости способен броситься на дюжину наших машин. И успевает нескольких сбить, пока не свалят и его. Бывает, что и уйдёт.
Кристофер Виг, командир борта N44-86297, имевшего свойское неофициальное наименование «Детройтский джаз», собирался заключить с начальником ремонтников Джейкобом Портером пари, что по крайней мере до Рождества, до Нового 1946 года, прыти у японцев не убавится, несмотря на то, что устаревающие аэропланы у них уже наполовину деревянные из-за нехватки металла. Собирался, но не успел. После рядового налёта на рейд Нагасаки он успокоился вместе с «крепостью» и экипажем на дне шельфа в проливе Осуми из-за прямого попадания зенитного снаряда в кабину — вот же дичайший случай!
О предстоящем пари знали многие, кроме, как ни странно, полковника Грейзера, который почти не интересуется жизнью и бытом в экипажах — он у нас орёл, и по определению превыше всего земного. Повторно заключить несостоявшееся пари желающих пока не нашлось. Думаю, из суеверия. Молоденький стрелок кормовой артустановки из летевшей впереди машины капитана Даррелла увидел, как у «крепости» Вига в огненном шаре вдруг исчезла вся носовая часть фюзеляжа, а бомбардировщик как ни в чём ни бывало всосал факел и потом с четырьмя
по-прежнему работающими моторами какое-то время продолжал лететь сам собой с остатками экипажа в своем обезглавленном чреве, разверстом напирающему потоку. Бедный парень от потрясения тронулся умом: обливался слезами и, не переставая, вопил, что не допустит, чтобы его возил по воздуху безголовый «агрегат». Ему ведь из его места в корме удалённого в обоих реалистических смыслах носа собственной машины не видно. Вот, наверное, он и испугался, что вовремя не заметит, когда его «гусыне» самураи неожиданно отсекут клюв вместе с головой.Густо-синее небо над головой, а в правом секторе, на северо-востоке, за круглым шлемом Дигана, уже заметно порозовело.
— Чиф, внимание, снизу-спереди «Тони», — штурман раньше меня заметил японцев, мне их, как и второму пилоту, из-за приборной панели просто пока не видно.
— Продолжайте наблюдение, капитан Голдмен.
Грегори Диган оцепенел и напряжённо всматривается в сереющий воздух перед собой. Он мгновенно возбудился от обычных слов штурмана, потому что по неопытности не понимает, что атака спереди сейчас маловероятна: вражеским истребителям недостает высоты.
— Диган, даже поднявшись и проскочив сквозь хвост строя нашей группы, японцы практически не успевают развернуться и догнать нас.
— Да, сэр.
— Наши скоростные машины поспешат далеко уйти, пока вражеские истребители будут проделывать свои эволюции. Японцы и не станут разворачиваться нам вдогонку, им ничего другого не остаётся, кроме как снизу идти в лоб «крепостям», следующим за нами.
— Я понял, сэр. Хорошо.
«Боинги» хоть не намного, но на высоте всё же быстроходнее этих остроносых «Хиенов» — «Ласточек» — Ки-61.
Японские высотные перехватчики «Тони», так мы кодированно их называем, чтобы лётному составу и высшим штабам сразу, без растолкований, было понятно, о каких машинах, встретившихся в воздухе, зашла речь, довольно красивы и, наверное, легки и приятны в управлении. Их техническая архитектура элегантно пластична. Эти Ки-61 «Хиен», выпущенные фирмой «Кавасаки кокуки», имеют поджарый, вытянутый, как тело гончей собаки, фюзеляж и развитые, непропорционально длинные, почти планёрные сорокафутовые крылья. В их истребительных статях чувствуется кровное родство с германским «Мессершмиттом-109», а особенные крылья даны им для таких стратосферных высот, которые, как говорят, нордическим арийцам — пилотам «Мессершмиттов» — поначалу и не снились. Наверное, только наши лётчики-истребители, повоевавшие и в Европе, и здесь, знают, правда это или нет. Но лицензионные немецкие двигатели остались с прежней мощностью, и уже не отвечают сегодняшним требованиям боя. Заменить движки японцам реально, в больших количествах, нечем, и абсолютно ясно, что красавцы-истребители теперь обречены.
«Привыкай, Грэг. Чувство хозяина неба не выдаётся бесплатно».
Отворачиваюсь от Дигана и деловито пронизываю взглядом тёмно-сиреневые сумерки внизу, насколько позволяет остекление. Вот теперь я их, стервецов, вижу. Не замеченная «Мустангами» пара «Тони» барражировала в воздухе мористее, заблаговременно поджидая нас.
Оба вражеских самолёта почти одновременно облегчаются, сбрасывают двухсотлитровые подкрыльевые бензобаки и разгоняются, сильно дымя моторами. На форсированном газу они выполняют правый боевой разворот, оказываются только на полторы тысячи футов ниже моей машины и набрасываются на уже подбитую «крепость». Трудно понять, кто это горит, — далековато. Загоревшийся «Боинг» выполз из строя и вяло снижается, кренится на левое крыло и уходит под пол моей кабины. «Хиены» остервенело клюют жертву со «змейки». Играя в небе, как две безобидных стрекозки, они размашистыми ножницами сходятся и расходятся за хвостом бомбардировщика, слепят его стрелков, выбивают экипаж, глушат огневые установки и тоже пропадают из виду. Заметно, что пулемёты «крепости» упорно молчат. Наверное, уже без боеприпасов. Стрелки, отбиваясь, расстреляли всё. Теперь кусают локти и погибают один за другим. Четыре двадцатимиллиметровых авиапушки пары «Хиенов» против одной в хвосте «Боинга» — его кормовому стрелку не позавидуешь, но только этот храбрый оруженосец, прикрывающий спину своего воздушного рыцаря, всё ещё жив и, вижу, отстреливается.