Зеркало времени
Шрифт:
Метаморфоза неожиданно произошла и с Густовым: его золотые подполковничьи погоны с серебряными орлами стремительно удлинились на всю длину рук, удлинились и оперились. С изумлением он понял, что превращается в жёлтого аиста, приснившегося когда-то Акико. Крылья взмахнули сами собой и вынесли его в коридор, к дремлющим солдатам. Густов бы и взлетел, но чиновные воробьи, стремясь покинуть здание, атаковали его со всех сторон. Натыкаясь на него, биясь с налёту о его эфирное тело, как дробь из охотничьего ружья, они сбили-таки его, и он на ноги опустился на ковровое покрытие, поневоле решив переждать воистину паническую воробьиную эвакуацию.
Тихое царапанье привлекло его внимание: вконец отощавшая мышь, выбравшись через не заделанную дыру откуда-то из глубины стены, сумела вскарабкаться
Между тем, вся тысячная стая диковинных государственных пернатых, оглушая хлопаньем крыльев и без умолку галдя, пролетела прочь из снова вздохнувшего здания над фигурной оградой и на считанные мгновения расселась на голых зимних ветках деревьев вдоль бульвара, отчего деревья как будто ожили. Ветки прогнулись и словно зазеленели, потому что необычные воробьи отличались от природных уличных сереньких воробьёв не только осанистостью и дородством, но и зеленовато-табачным оттенком форменных перышек. Если бы возможно было в эти мгновения заглянуть ещё и в глаза державных пернатых, неосторожный отшатнулся бы. Потому что обнаружилась бы наиважнейшая их отличительная черта: в них не было живых искорок естественной жизни. Зато из их тяжких, налитых демоническим ядом глазных яблок тускло сочились какие-то особенные, ведомственно-силовые нахальство и нечеловеческий эгоизм. От ртутной тяжести налитых и отравленных державным ядом глаз и нижние веки выглядели набрякшими и словно бы с подвывертом. Нагло оглядев соседей и округу, каждый из них сам собой поднялся в воздух и полетел с импортной папкой в свою личную сторону. И стало ясно, что никакая это не дружная стая, что расцветка форменных пёрышек у этих служилых воробьёв никогда не будет иметь никакого значения для остальных, обычных людей, как и цвета собирающих их под своей сенью государственных флагов.
Борис горько вздохнул, поднял голову и расправил плечи. Золотые волшебные крылья счастливо вынесли Густова из кошмарного чиновного здания.
8. До Бога высоко, до царя далёко
Обнаружив прилипшую к дверной ручке кабинета начальника кадровой службы вражескую информационную программу, подполковник воздушно-космических сил России Борис Кириллович Густов мысленно стёр и уничтожил её: «Такой им хочется видеть российскую оборону. Вот же вражьи происки!». Покосился на золотые звёздочки на своих двухпросветных погонах, прочёл надпись на бумажке, вставленную в табличку: «Подполковник Поликарп Лукич Попчук», улыбнулся, вспомнив «майора Полупопчука», и решительно постучал в дверь.
Подполковник Попчук принял решение о подготовке приказа на увольнение Густова из рядов Вооружённых Сил за считанные минуты. Он задал всего несколько вопросов, но Борис интуитивно уловил не озвученные Попчуком предпосылки к его решению: летать лично Густову не на чем, никто на нас нападать, вроде бы, не собирается, с американцами доверительные обмены делегациями, китайцы остаются расположенными к нам соседями и торговыми партнёрами, на европейские недовольства мы ноль внимания, оставаться на службе для счёта, «для мебели», бессмысленно. И, вообще, Министерством Обороны проводится дальнейшее сокращение кадрового офицерского состава на основе принятого финансирования.
— Понимаю, на какой уникальной машине вы летали в заграничной командировке, Борис Кириллович, — подполковник Попчук очень по-человечески посмотрел в глаза увольняемому подполковнику, — возьмите в расчёт, у нас в стране подобная новая техника на вооружении появится ещё не скоро, а освоенных вами типов самолётов на вооружении тоже нет. Для переучивания на другой тип самолёта и полётный тренаж топлива достаточно не выделяется. Имеющиеся лётчики недозагружены, не добирают часов полётов до годовой нормы. И добрый вам совет: смените хотя бы свою фамилию, тому есть веские причины. Документы
будут оформлены на вашу новую фамилию.— Августов, — хриплым голосом назвался Борис, — имя и отчество пусть будут прежними.
— Хорошо, Борис Кириллович. По линии ООН вы отчитались, к вам у нас претензий и замечаний нет. Здесь за вами ничего не числится, всё сдали перед зарубежной командировкой, получить ничего не успели. Приказ, документы, литер на проезд получите после обеда в канцелярии. Уехать, если нет дел в столице, успеете сегодня, через Казань, через Екатеринбург. Гостиницы дороги. Положенное пособие увольняемому будет переведено на новую фамилию через военкомат по месту постоянного проживания в течение месяца, как подпишет Министр. Письменную Благодарность Президента России за участие в поддержании международной безопасности получите там же. Вопросы?
— Никак нет, товарищ подполковник.
— Удачи на гражданке, Борис Кириллович…Э-э… Августов. Специальность-то есть?
— Так точно, есть. Благодарю, Поликарп Лукич. Спасибо.
* * *
Так я стал штатским человеком и вернул себе отцовскую фамилию. Ближайший скорый поезд в мой сибирский Край отходил от перрона Ярославского вокзала. Мне без проблем снова удалось с доплатой к положенной по литеру плацкарте через службу военных перевозок попасть в пустое купе спального вагона. Однако перед самым отправлением проводница привела подслеповатого, высохшего, но весьма егозливого старичка в очках с мощными линзами и краснокожим лицом, какое бывает у тех, кто долгие годы прожил под среднеазиатским солнцем. Она, вовсе не маясь от безделья, принесла и его немудрящий багаж, который он успешно оставил в тамбуре вагона — старомодный дипломат. Помогла ему снять дублёнку, размотала с тощей шеи мохеровый длинный шарф. Он пытался ей помогать, но, по-моему, размахиванием костлявых рук только мешал. Он же заказал «миленькой» для нас чайку. Я подумал, было, что мне придётся уступить ему нижнюю полку, но суетливый старичок вежливо поблагодарил и отказался. Он назвался Иосифом Самойловичем, инженером-пенсионером. Во мне он сразу определил военного и лишних вопросов в первые минуты не задавал, зато говорил без умолку сам. Только отъехали, он, глядя за окно, заявил:
— Сколько отсюда езжу, вечным укором любой российской власти, начиная от Иоанна Грозного, эти почерневшие избушки, тянущиеся чуть не от Ярославского вокзала в Москве и по Камчатку… Посёлки из коттеджей, которые появляются то там, то сям, общей картины жизни народа не меняют. Вы знакомы с нашей авиацией, Борис Кириллович?
— Ну, так. Отдалённо, когда она в небе. Как всякий. Или, когда самолёт меня везёт.
— Лицо ваше очень напоминает одного человека, с которым мне посчастливилось работать много лет. Только он вас старше. Был старше. Собственно, работал-то я в промышленности под началом его первого заместителя, потом вырос… Очень напоминаете его в молодости. Тоже Кирилл, как ваш отец. А с высшей математикой вы, случайно, не знакомы? О, в ней содержится множество остроумных понятий!
Я пожал плечами, мало ли людей, на кого-то похожих. Пожалел, что читать роман Александра Иванова он вряд ли мне даст, но обрезать его было рановато и, кроме того, он слегка меня заинтриговал, упомянув имя, такое же, как у отца. Пускай себе говорит. Разговор тоже эффективно сокращает дорогу и отвлечёт меня от грустных воспоминаний. Сказал ему:
— Я, увы, не математик. Долго служил в очень отдалённом гарнизоне, и мои представления о промышленности, заводах, практической жизни российского общества весьма далеки от…
— Я это сразу понял! — воскликнул экспансивный Иосиф Самойлович и слегка подпрыгнул от возбуждения на сидении рядом со мной. — Это очень легко восполнить. Вот у меня есть старая, ей лет десять, моя статейка, которую не приняла ни одна журнальная редакция. Но, если вы с ней ознакомитесь, нам будет что интересно обсудить, поскольку вы сразу войдёте в курс дела. Корни нынешнего состояния производств оттуда произрастают, из деловых свойств советских управленцев. Не возражаете, милейший? Мне крайне любопытно ваше пока не очень просвещённое мнение, вы сами это признали, я вас за язык не тянул.