Зеркало Ноя
Шрифт:
Без особой радости встретили его на передовой. А ещё настороженней в штабе, когда выяснилось, что он еврей и к тому же младший лейтенант, хоть и рассказал он без утайки, как его дважды ловили немцы, и как он дважды от них уходил. Думал Юда, что останется воевать, и дальше бить ненавистного фашиста, но его отправили в тыл, а там особое совещание без долгих разбирательств вкатило ему, как изменнику родины, десять лет лагерей.
Как бы плохо ни складывалось, но жизнь продолжалась, и новоиспечённый заключенный стал строить железную дорогу Воркута – Хальмер-Ю по вечной заполярной мерзлоте, а потом попал в учётчики на воркутинские угольные
Лишь об одном он не забывал все эти лагерные годы – об обещании, данном фронтовому другу. Потому после освобождения поехал не к выжившим после белорусских гетто и лагерей родственникам, а стал разыскивать молодую вдову Мириам. И самое удивительное, нашел. Шутка ли сказать – война семь лет как закончилась, громадные массы людей не раз перемещались на тысячи километров, и очень нелегко разыскать человека, жившего ранее на оккупированной территории и которого ни разу в жизни видеть до того не довелось. А ведь нашёл же, не пожалел ни времени, ни сил.
Все эти годы Мириам не теряла надежды, ждала мужа с фронта. Если бы похоронку получила, может, и сложилось бы всё иначе – семью завела бы новую, детишек нарожала бы, как-нибудь устроилась бы в жизни. Так ведь нет, ждала и не переставала верить, что возвращаются иногда пропавшие без вести, даже через столько лет, хотя подсказывало ей сердце: если бы Марик был жив, обязательно дал бы о себе знать, послал бы весточку.
Так и встретились два человека, два обожжённых войной существа, неустроенных и обездоленных, все эти годы надеявшихся на неизвестно какое чудо. Встретились – и больше не смогли расстаться. А что ещё оставалось двум неприкаянным душам?
Была ли между ними любовь? О том лишь им известно. Вероятней всего, это чувство родилось позже, годами кристаллизуясь из великой жалости друг к другу, одинаковости судеб и невозможности существовать далее в одиночку. Со временем они обжились, стали работать, получили квартиру. Но самой главной их драгоценностью были письма Марика – полтора десятка треугольников, которые тот успел написать жене с фронта. Память о нём свела их в нелёгкое послевоенное время, и они были ему безмерно благодарны за свою встречу.
Через год у них родился сынишка, и они хотели, было, назвать его в честь погибшего солдата, но уж больно тяжело было бы каждый день произносить это имя. Мальчика они назвали Ариком в память о ком-то из своих родных. А потом всё равно поняли, что, сами того не желая, дали сыну имя погибшего солдата, только без первой буквы…
Вернувшись домой, Арик тайком от родителей достал письма и перепрятал к себе в школьный портфель. Он уже решил, что возьмёт для музея пару фронтовых треугольников. Мама пропажи не заметит, всё равно этих писем она уже давно не перечитывает и вряд ли помнит, сколько их всего.
Хорошо бы отыскать в этих письмах какие-нибудь красивые слова о том, как непобедимая Красная Армия бьёт фрицев, как краснозвёздные ястребки бомбят вражеские эшелоны, как наши танки давят своими тяжелыми гусеницами отступающего противника, который трусливо тянет руки вверх и сдаётся в плен нашим бойцам. Но ничего такого в письмах не было. Об этом
папа, переводивший письма, ему и сказал. Неизвестный Арику пехотинец по имени Марк писал маме о том, как тоскует по дому, как неуютно и тяжело ему в сырых окопах, но он надеется, что война скоро окончится долгожданной Победой, и все солдаты живыми и здоровыми вернутся домой к своим родным и близким. Всё это Арику было не интересно и уж никак не годилось для школьного музея.Повертев в руках письма, написанные на незнакомом языке, Арик отложил их в сторону.
«Это, наверное, еврейский алфавит, – догадался он, – а письма написаны на идиш».
Мама как-то рассказывала, что в детстве училась в еврейской школе, и в их семье не только разговаривали, но и читали газеты и книги на этом языке. Однако прошло столько лет, смущённо добавляла она, и многое забылось, речь она ещё понимает, а вот сказать или прочесть что-нибудь самой уже трудновато. Арик и вовсе не знал на идиш ни слова, да его никто и не учил. Вряд ли этот язык когда-то пригодится, считали взрослые, а вот немецкий, который изучают в школе, другое дело. С ним можно врага бить.
– Возьму-ка я пару писем на идиш, – решил Арик, – прочесть их всё равно никто не сумеет, а я скажу, что они про войну, и написал их погибший герой. Ведь это действительно так…
Не дожидаясь, пока пропажу обнаружат, он помчался в школу к Моисею Захаровичу. Письма, бережно завернутые в газету, он положил для пущей сохранности в учебник.
– Моисей Захарович ушел, – сказали ему в учительской. – Если ты принес что-нибудь для музея, то положи ему в стол. Сюда все складывают. Да не бойся, всё будет в целости и сохранности.
У школьного крыльца Арик встретил Комодина, который волок большую картонную коробку, и на коробке почерком его отца было выведено: «В дар шкальному краеведческому музею от дважды героя Советского Союза Павла Комодина».
– Комод, чего тащишь? – не выдержал Арик. – Ну-ка, похвались.
Комодин-младший осторожно поставил коробку на землю, демонстративно вытащил пачку «Казбека» и закурил, не опасаясь, что его увидят из школьных окон. Любому другому за это влетело бы по первое число, но с Комодиным никто из учителей старался не связываться.
– Модель истребителя, на котором батя бил фашистов, – гордо сообщил он. Комодин знал, что этому экспонату будет уготовано в музее центральное место, но ему было всё же любопытно, что принесут остальные. – А ты что тащишь?
– Фронтовые письма погибшего героя, – ответил Арик. – Между прочим, Скворец притащил дедов орден. Сам видел в столе у Моисея Захаровича.
– Труба Скворцу, – со знанием дела заявил Комо-дин, – за такие фишки дед ему уши открутит!
Арик пожал плечами и ничего не ответил.
– Ну, я пошёл. – Не выпуская папиросу из зубов, Комодин поднял коробку и направился к школьным дверям. – Будь здоров, фронтовой почтальон!
Новую экспозицию школьного музея, собранную силами учащихся, было решено открыть через неделю, к концу учебного года и к началу каникул. Все эти дни Моисей Захарович ходил счастливый и праздничный, но никого из ребят в музей не пускал, обещая показать всё сразу, когда стенды и витрины для новых экспонатов будут готовы.
Неделю школа гудела растревоженным ульем. У всех было праздничное настроение, правда, его немного подпортил дед Юрки Скворцова, который приходил скандалить из-за ордена, и орден ему сразу же вернули. Других инцидентов не было.