Чтение онлайн

— Так, значит, на море? Надолго ли?

— Месяца на два.

— Ничего, Арал близко.

— Южный близко, а Северный вон где. Да, кстати, — переменила тему Шарипа, — как там мой дядя Ержан-ага?

— Ого! Теперь уже дядя, а то был просто «брат отца». Помирились они?

— Возможно, отец на какое-то время переберется к дяде. Я даже рада буду. — И тут же поспешила пояснить свои слова, поскольку во взгляде Даулетова увидела и вопрос, и надежду, и настороженность: — Рада потому, что отцу одному и скучно и, главное, трудно. А тут все-таки и люди, и уход. Вернусь, заберу его обратно. — И заторопилась: — Ну, прощайте. Пора.

— До свидания.

Эту обычную

прощальную фразу Даулетов произнес так, что выделил слово «свидание». Он не собирался этого делать, как-то само собой вышло. Шарипа уловила второй смысл сказанного. Посмотрела удивленно, но была в ее взгляде и надежда и даже благодарность. Или это лишь почудилось? Как бы там ни было, но ответ ее прозвучал, как показалось Даулетову, печально.

— Теперь уж не скорого.

— Но и не так долго ждать — два месяца.

— Сколько воды утечет, — оба рассмеялись двусмысленности выражения и расселись по своим машинам.

Давно исчезли, растворились в знойной дымке и голубое платье в окне «газика», и сам «газик», и пыль, поднятая его колесами, а Даулетов все как бы продолжал разговор, досказывая, переиначивая, домысливая и то, чего не было. После прошлой их встречи он думал о Шарипе. Не очень часто — дела, суета, текучка, — но все же думал. И, вспоминая ее, грустил, как грустят о несбывшемся когда-то, а теперь уже несбыточном. И грусть была ему приятна. Видимо, человеку для ощущения полноты жизни нужны не только приобретения и находки, но и упущения, и безвозвратные потери. Нужно человеку, чтоб было в его судьбе нечто такое, о чем можно сожалеть, печалиться, за что можно и корить себя, но вот вернуть утраченное уже нельзя. И даже если отыщется вдруг пропажа, то все равно не надо ее возвращать. Не надо. Так лучше. Лучше, уверял себя Даулетов, потому что порой вспыхивало в мозгу шальное «а вдруг?., а если?..» и тут же обволакивала душу сладкая тревога, манящая боязнь, как перед обрывом, как перед узким и низким подоконником открытого окна на пятнадцатом этаже гостиницы.

Сейчас в его мыслях о Шарипе опять промелькнуло дразнящее «а вдруг?..», но тревоги оно почти не вызвало. Это-то и озадачило и испугало Даулетова.

— Слушай, Реимбай. Не в службу, а в дружбу, давай сделаем крюк. Знаешь холм на дороге к райцентру?

— Знаю. На нем еще кладбище.

— Вот-вот. Туда и поедем.

— Давайте, раз хотите. Только зачем?

— Сам же сказал — кладбище. — И, заметив недоумение на лице водителя, добавил: — Там у меня мать и бабушка.

Однако и этим Даулетов не успокоил своего шофера. На Востоке не принято навещать усопших когда вздумается, для этого есть определенные дни в году. А без надобности бродить по погостам… К тому же Реимбай, как большинство людей его профессии, был малость суеверен. Дорога непредсказуема, она учит верить приметам, доверять интуиции, а интуиция у многих шоферов развита.

Не хотелось Реимбаю к кладбищу, но объясняться с директором, а тем паче спорить не стал. Вырулил к каналу — так прямиком короче всего до шоссе.

Что произошло, Даулетов не понял, не видел, не следил он за дорогой. Одной рукой по привычке держался за скобу на панели, а когда его бросило на водителя, второй машинально схватился за ручку двери.

— Прыгайте!! — крикнул шофер.

Куда прыгать? Вверх, что ли? Да и дверцу Даулетов тянул на себя.

Реимбай продолжал крутить баранку, но уже без толку: «газик» опрокинулся набок и медленно сползал по откосу канала. Видно было, как погружается в воду правое крыло, но, когда первая

мелкая рябь пробежала по краешку лобового стекла, машина вдруг остановилась.

— Вылезайте, Жаксылык Даулетович! Вылезайте! Надо было вылезать. Но как? Пока он нащупывал ногой

хоть какую-то опору, над дверцей просунулось чье-то лицо.

— Живы-здоровы. Ну, слава богу! Давайте помогу.

В помощнике Даулетов не сразу признал Завмага. Тот суетился и даже собирался, кажется, отряхнуть ладонью брюки директора, хотя не были они испачканы грязью. Вообще Даулетов не почувствовал боли, видимо, обошлось без ушибов и ссадин, вот только ноги дрожали и кружилась голова.

— Вот и хорошо! Вот и хорошо! — приговаривал Завмаг, заходя то справа, то слева и осматривая Даулетова, как осматривают упавшую вещь — не отломилось ли что-нибудь?

Жаксылык не заметил, как выбрался из кабины Реимбай, и увидел своего шофера лишь в тот момент, когда он, рванув к себе Завмага, резко, почти без замаха всадил кулак в улыбающуюся физиономию. Всадил, казалось, аж по запястье.

— Не я! Не я! — взвизгнул тот, мгновенно сжался и присел, поэтому второй удар пришелся куда-то между ухом и затылком, от чего толстенький человечек тыркнулся в землю и упал на четвереньки.

— Проклятье твоему роду, подонок! — Реимбай занес кулак и в третий раз, теперь уже намереваясь врезать с разворота, с высоты из-за плеча.

— Стой! Разве можно! — Даулетов хотел перехватить руку Реимбая.

— Можно. Еще и не так можно, — огрызнулся Реимбай, но не ударил, а продолжал стоять с поднятым кулаком.

— Эй! Руки некуда приложить? Так приложи их к своей жене! — От стоящего впереди «ЗИЛа» подходил парень, похожий лицом на Завмага. В правой руке он держал монтировку. Шел медленно, не больно-то поспешал на выручку.

— Что? — Реимбай на секунду опешил от наглости.

— То. Жену, говорю, колоти, если руки чешутся.

— Ах ты…

— Это сын мой, это сын, — вновь залебезил Завмаг. — Вот помогает мне… Сын, сын…

— Вы видели, что он сделал? — теперь Реимбай смотрел на Даулетова. — Видели?

Жаксылык не видел, но теперь все понял. «ЗИЛ» и сейчас еще стоял, наискось перегораживая узкую дорогу.

— Ты что, разве не заметил нас?

— Всяко бывает, — неохотно ответил парень.

— Может, пьян?

— Не пьет! В рот не берет, — встрял Завмаг и прикрикнул на сына: — Иди! Марш в кабину! Быстрей! — Потом опять медовым голосом повторил: — Не пьет он.

— Ладно… Живы-здоровы, и то хорошо! Надо машину вытащить.

Завмаг с сыном все сделали сами. Подогнали «ЗИЛ», зацепили тросом «газик», вытянули на дорогу. Не только Жаксылыку, но и Реимбаю не пришлось участвовать в этом. Когда машина вновь оказалась на дороге, Завмаг, прихватив ведерко, сбегал к воде и протер запачканный борт.

Он суетился, заискивал, бормотал, причитал, виновато улыбался и каялся. Он унижался. Сам знал, что унижается, и не стыдился этого. Но в его унижении было что-то издевательское и устрашающее, что-то злобно-глумливое.

— Ну, поехали.

— Куда? — шофер глядел хмуро. Зажигание он включил, но стартер еще не трогал.

— Туда же, Реимбай, туда же.

— А может, уже не надо?

— Надо.

Не нравился сегодня директор своему шоферу. Явно не нравился, и он не собирался это скрывать. Неправильно себя вел, не по-командирски, да ладно уж с командирством, не по-мужски.

— Вы что? Собираетесь так и оставить это дело?

— Это? — переспросил Даулетов, хотя понимал, что речь об аварии. О чем же еще? — Это, пожалуй, да.