Земная твердь
Шрифт:
— Ребята! Там нарубленный лес остался. Живо, ребята! Айда все! — кричал Крутых в открытое окно конторы. Дед Мохрин, скинув пиджак, насмаливал в набат. Морщинистое лицо его перекошено страхом: старик вырос и прожил всю жизнь в лесу.
Страшная стихия — таежный пожар. Люди леса знают, как в ужасе обрывается сердце, когда в диком урмане, далеко от жилья, вдруг пыхнет в лицо дымом и гарью!
Пожар!
Как смолевые факелы, вспыхивают сосны, роняя в огненное море горящие ветви. Кружит и кружит упрямый огонь, выжигая, вылизывая ядовитым языком все живое. Серым пеплом да черным углем ложится тайга под огненной
Даже большие реки порой не могут удержать хлынувший поток огня. Но перед силой и мужеством человека пожару не устоять!
Бессознательно подхваченный людским потоком, бросился со всех ног из общежития по лесной дороге и Молотилов. Но, пробежав две или три сотни шагов, вспомнил, что на нем — бостоновый — карагайская гордость — костюм. Он замедлил шаг, окинул себя взглядом и, увидев на ногах туфли с блестящей застежкой, вконец расстроился. Все, что ни происходит в этом злополучном лесу, все против него. «Сгори все прахом», — махнул он рукой и шмыгнул в кусты. Притаился.
А мимо бежали люди, прогремело по корням и на ухабах несколько телег, проскакали три или четыре верховых. Сквозь зелень верескового куста Владимир увидел Зину. Нет, это ему показалось.
Когда дорога опустела, Молотилов двинулся в поселок. Как вор, оглядываясь по сторонам, он задами шел к общежитию. Всюду было пусто. «Как хорошо: никого нет, — облегченно думал он. — Подамся пешком, если не захвачу машину. К утру буду на станции. Спасибо тебе, мама. Из омута вытащила ты меня. Спасибо».
Он переложил взятую у мастера Крутых характеристику из кармана в чемодан, переодел туфли и вышел на улицу.
Вот он уже с чемоданом в руках жмется возле заборов, крадется к столовой, чтобы еще раз увидеть Зинку. «Капризы в сторону, а то я мигом исчезаю, — обдумывал он решительные слова. — Белугой завоешь, но будет поздно».
— Тебе кого здесь?
У Владимира будто сердце прихлопнули — замерло оно.
— Чего молчишь?
В открытых дверях холодильника, вырытого рядом с кухней, стояла Фаина Павловна и в упор глядела на беглеца.
— Я, видите, извините, пожалуйста, — залепетал Владимир, — мне бы Зину увидеть.
— А чемодан к чему тут?
— Я уезжаю. Отец у меня заболел.
— Значит, отец заболел?
— Я же говорю вам…
— Совесть у тебя заболела. Бежать решил…
— Это не ваше дело, — огрызнулся парень. — Где Зинка?
— Где все. Валяй-ка отсюда, молодец. Зинка тебе не пара. У ней получше тебя есть. Ну!
Молотилов вытянул губы будто для поцелуя и сказал:
— У-у, медведи.
Когда он скрылся в лесу по лежневке, Фаина Павловна возмущенно плюнула:
— Тьфу, обсевок. И откуда они только берутся.
Женщина долго сидела на крыльце кухни, прислушиваясь, не донесутся ли до нее шум и говор возвращающихся ребят. Но было тихо. К жарким рукам ее и плечам приятно ластился прохладный воздух.
Вдруг прямо перед ее глазами в верхах деревьев что-то засветилось далеким огромным заревом. Фаина
Павловна испуганно поднялась на ноги и только тут поняла, что из-за леса вставала луна.Кухарка ушла в дом, не закрыв дверь, села к столу и тут же задремала. Чуткий сон бережно склонил голову, и женщина не помнит, как правая рука ее сама легла под щеку.
— Обсевок… — зашумел лес над самым ухом. — Обсевок… — загудело где-то вверху и покатилось туда, где всплыла огненная краюха луны.
Даже старый кедр, обгоревший с одной стороны, тряс лохматыми в подпалинах лапами и гудел: — Обсевок!
Фаина Павловна вздрогнула и проснулась, а когда вышла ка крыльцо, то увидела, что из лесу возвращаются люди тяжелым натруженным шагом. Она искала глазами Зину, но среди ребят ее не было. «Ладно ли что с девкой», — озабоченно подумала Косова и крикнула проходившим мимо:
— Зинка-то моя где?
— Тут она. Идет сзади с Петрухой, — ответил ей чей-то голос.
XXV
Сентябрь начался тихими холодными дождями. Лес охватило уныние: очевидно, долгие, сырые ночи уже шепнули ему о приближении холодов. Пернатое население вдруг примолкло. Деревья поникли мокрыми ветвями. Но инеев еще не было.
А в середине месяца, как и в былые летние времена, весело заиграло солнце, снова защебетали дрозды и пеночки. Это пришла пора бабьего лета, и птицы начали сбиваться в стаи. На что ленив тетерев, и тот с утра до вечера ищет себе друзей, хотя лететь он совсем никуда не собирается. Инстинкт и его призывно кличет в косяк.
Летом на Крутихе редко-редко увидишь уток. Они гнездятся на пойменных озерах и в крепях осоки на старицах, по ту сторону реки: там им приволье. Сейчас и на Крутиху падают утиные выводки. Они перебираются ближе к своим путям перелетов, которые издревле лежат по рекам. Не спугнет их ранний холод — они без меры будут жировать на речке: сытых мест тут для них нетронутый край.
В теплом воздухе летают нити белой паутины. Это верный признак того, что пора бабьего лета простоит ядреной. Илья Свяжин еще по каким-то приметам угадывал, что охота на птицу будет нынче долгая, богатая, и взял свой очередной отпуск.
В ближайшую субботу он собирался выйти куда-нибудь недалеко в тайгу и прихватить с собой Петруху, а уж потом податься одному к вероятным местам большого скопления птицы. В пятницу они сходили в распадок, что чернеет дикими зарослями за слесаркой, и опробовали там оба свяжинских ружья.
Одно из ружей, с росписью по стволам, Петруха разглядывал так долго, что привлек внимание Ильи Васильевича.
— Игрушка — не ружье, — не скрывая радости, пояснил Свяжин и пальцами обеих рук распушил свои татарские усы. — А бьет-то как! Что ты, парень! Ну, что прилип?
— Не бойся, красоты его не слизну.
— Гляди. Его не убудет, — согласился Свяжин, оставив без внимания холодок Петрухиных слов.
— Где вы добыли такое ружье, Илья Васильевич?
— А что?
— Да так, хорошая, говорю, штучка.
В голосе парня Свяжин слышал что-то необычное, тревожное. Это задело его. Сказал прямо:
— Ты, Петруха, неспроста выведываешь, где я взял ружье. Говори, в чем дело. Говори, не топчись.
— Видел я где-то такое ружье, — не до конца признался Петруха. — Да мало ли похожих вещей на свете.