Земля Падшего
Шрифт:
– Вам этого хочется, господин наставник? Решайте, что делать с мебелью. Позвать парней и пусть таскают, им полезно. – Лика с любопытством вертела головой от одного к другому.
– А причем Арлейнское? – Уточнил Вар Клозе.
Шлоз издалека показал ему бутылку. На лице куратора появилось неопределенное выражение, как у голодного кота, увидевшего хозяйскую сметану.
– Кто-либо еще это видел?
Шлоз со своей подопечной синхронно закачали головами, полностью отрицая такую возможность. В коридоре, за поворотом в сторону деканата кто-то прошел. Шлоз дернулся, Рудольф подпрыгнул. Они оба затаились, поджав ноги. Как дети, честное слово, усмехнулась про себя Лика. Рудольф приложил палец к губам. Вдалеке постучали в дверь, потом вошли, закрыв ее за собой. Рудольф сглотнул. Делать было не чего, эти двое, мужчины, тоже мне, поджали хвосты, как нашкодившие таксы, вид у них такой умильный. Мышка выглянула за поворот. Тихо, никого нет.
–
Хейлин, ничего не понимая, остановилась на пороге аудитории. Парни какие-то странные, взъерошенные, глаза туманные, ничего не соображают, сидят как истуканы. Она проскользнула за свою парту.
– Аллан, что случилось? – Теребила Мышка своего соседа, тот не мог продрать глаза. Соображать сейчас у него выходило еще хуже, чем у куратора. Посмотрев по сторонам, Мышка выяснила, что ничем помочь зомбированным студентам не может, прошлась по соседним тетрадкам, проверила, чем все занимаются, и задумалась, пожала плечами и вышла обратно, решив, что в коридоре сейчас интереснее.
На лестнице, у перехода маялся, переступая с ноги на ногу, помощник Шлоза, Викторуар спустился с третьего этажа несколько минут назад и теперь пытался осознать подсмотренное. Видимо, математические действия давались ему с тяжким трудом, потому, что он, так и не смог понять, что делают эти двое преподавателей и Кер в коридоре, заставленном странной мебелью. Самостоятельно принять решение он не смог, поэтому спустился на первый этаж, что бы не мозоля глаза старшему офицеру проскользнуть с другой лестницы в деканат.
Шлоз и Клозе закончили перетаскивать мебель в преподавательскую. Затем, Шлоз, озираясь по сторонам, отправился в столовую, а не к себе на этаж. После выпитого вина, на его щеках играл легкий румянец. Настроение шефа службы безопасности заметно поднялось, в движениях появилась расслабленность и уверенность. Рудольф хлопнул дверью учебной аудитории.
Вар Фелис никого в деканате и ректорате не нашел, но убедился, что все участники странного мероприятия разошлись. Помощник продолжал сомневаться, возможно, в институт привезли новую мебель и составили ее в коридоре, возможно, не было грузчиков, возможно Вар Клозе решил наказать Кер и заставил ее таскать диваны, возможно все это ему привиделось, или он не понял сути происходящих событий. Единственное, что свидетельствовало об отсутствии у помощника Шлоза галлюцинаций – цветы. Они по-прежнему наполняли коридор красками и странным запахом, который встречается разве что, в цветочных магазинах. Потому он уверенным шагом направился к кабинету Рудольфа. Еще раз, оглянувшись по сторонам, Викторуар выудил из кармана связку ключей и через полминуты открыл дверь. Вошел, замерев на мгновение, чтобы лучше оценить натюрморт. Диван господа преподаватели втиснули с правой стороны от письменного стола, однако для сервировочного стеклянного столика места не хватило. Фелис обнаружил его под письменным столом Клозе. Довольно долго он изучал, пустую бутылку принюхивался, проверил конфеты, не поленившись открыть коробки, потом еще раз пробежался взглядом по подушечкам, чайнику, чашкам, слегка приостановился на фужерах. Поджал губы и как-то неопределенно пожал плечами и вышел, заперев за собой дверь.
Офицера удивило, не столько наличие Арлейнского в этой богом забытой дыре, сколько, коробка конфет в форме жемчужин, на ней значилось – "Сокровища Мор-э-Рии". Личный поставщик Лорда Ях Вера. Вино могло быть дорогим подарком от одного из гнезд, но таких конфет на этой планете быть не могло принципиально по определению. Если только…
Хейлин находилась в состоянии легкой эйфории. Вокруг разлилось море звуков. Стук сердец сокурсников сливался с тиканьем часов и шелестом ветра в голых ветвях тополя. Солнце тихонько насвистывало игрой холодных, ошеломляюще ярких лучей, прорывающихся из-за облаков. Жизнь была прекрасна и полна гармонии. В такт звукам Лика вскидывала голову и проводила пальцами по волосам, как по струнам. Ей казалось, что каждая прядка вносит в общий хор только ей одной созвучную мелодию в ритме цвета. В ней самой происходили странные изменения. После стрижки и укладки смешливая девушка с фиалковыми глазами по имени Виорен сказала, что мир вокруг Лики изменится. Потому, что не для кого, такое изменение внешности не проходит бесследно.
– Каждый сам выбирает свое новое я,– на выходе сказала Лике на прощание эльфийка. Каким оно будет для меня, плавала в нежно-розовых мечтах Мышка. Так мелодия ручья вплетается в шелест тростника и игру серебряных нитей подводных растений.
– Слушай музыку ветра, и услышишь себя.
Лика не помнила, были ли эти слова сказаны Виорен вслух, или они
прозвучали в полете одиноких снежинок, когда счастливая именинница садилась в машину. Чувство приближающегося изменения выворачивало на изнанку. Казалось, что теперь выходит наружу то, что сидело глубоко внутри. Хейлин настороженно прислушивалась к происходящим изменениям. Вот медленно и почти незаметно изменился разрез глаз, ощущение было таким острым, что будто глаза разъезжаются в разные стороны, у них как у рыбок появляются хитрые хвостики из ресниц. Брови чуть вскинулись вверх, словно от удивления красотой этого мира. На душе стало легко и спокойно, приятно качаться в такт набегающим волнам музыки шорохов, гармонично сменяющих друг друга. Мир сверкал все новыми красками. В тон основной гамме чувств менялись черты лица. Все основные линии истончились, испарившись на ярком солнечном свету, черты лица заострились, став рельефнее, чем резьба на тончайшем хрустальном бокале. В этом лице, как в зеркале отразилась игривость общего настроения, даже пальцы на руках удлинились, а ногти неожиданно выросли и заострились, став похожими на зеркально отшлифованные наконечники стрел, плавно обрезанные на самых кончиках. Лика почувствовала, что стала совсем другой. На краю сознания встрепенулся, недоумевая пушистый комок города. Из маленькой серенькой мышки девчонка превратилась в странную, экзотическую птичку. А у птички есть крылья, сейчас вспорхнет и улетит, уже не добыча, но еще не свободная в своем полете, лапки твердо стоят на земле. Город приглядывался к непонятному новому обитателю своего законного пространства.– Кто ты? – Раздавался беззвучный вопрос в Мышкином сознании.
– Я Мышка?!
– Ты Мышка?!
– Я?!
– Ты?
– Не знаю. Я… – Ее заметили, обратили внимание. Обидно, почему не раньше, почему? Что такого случилось?
– Разве ты не слышишь?
– Что?
– Жизнь…
– Да?
– Она другая, ты другая, мы другие. Ты не она, та, что была раньше.
– Кто ты?
– Кто ты?
– Я Мышка. Маленькая, юркая, очень пушистая… Ты кот?
– Я тот, кто я есть, те, кто живет на моем теле, во мне, в моем доме. Они всегда со мной, я.
– А я?
– У тебя есть крылья, те, у кого крылья улетают, рано, или поздно, но улетают. Одни возвращаются потом, другие нет. Ты можешь лететь.
– Я пока не хочу. Может быть потом, позже. Ведь у меня есть крылья.
– Мышка с крыльями? – Город пропал с выражением крайнего недоумения во всем своем облике.
Лика размышляла о том, что изменилось в ней больше всего. Раньше, в ней преобладала холодная жестокость, трезвый расчет, и отчасти, какая-то тяжелая монументальность. Теперь холодность сменилась холодком отточенности, искрящейся непосредственностью самой природы, что рисует ранним зимним утром на стеклах, когда первые розовые солнечные лучи играют на прихотливых узорах алмазных россыпей. Жестокость стала немного мягче и переплавилась в пластичность и упругость дамасского клинка, с нанесенной поверх стали золотой вязью никому непонятных символов давно забытого языка. Кто я, опять подумалось Лике.
Монументальность истаяла и сошла, оставив на поверхности классическую отточенность и законченную простоту древнего канона. Ничего лишнего, вот залог гармонии совершенства, что скрепляет внутреннюю мелодию, рвущуюся изнутри, и раньше не находящую выхода. Я совершенное произведение искусства, решила Лика. Вот только чье? Ведь у каждого произведения должен быть создатель? Кто же создал меня?
Кто я, что я, зачем я? Аккорды звучали все более мощно, но в общем хоре они не звучали диссонансом, наоборот, в гармонии музыки идущей ото всюду звучал ответ. Я часть природы. Я – природа, природа – я. Я – планета, планета – я. Я – все, что я вижу и слышу. А вижу и слышу я так много! Как прекрасно все, что меня окружает!
В раскрытые природе глаза и широко распахнутое сердце хлынула гармония космоса, как прекрасная и мощная музыка. Каждый из миров был темой, в этом произведении, и Лика ощутила себя частью общей симфонии. Внутри зажегся огонек, он раскручивался пурпурной спиралью, тянулся вверх, набирая обороты, сверкнул зеленым фейерверком и помчался выше, с утроенной силой свечения. Искра разгоралась, накаляясь сильнее и сильнее. Из тлеющего пламени возник искрящийся голубой смерч, где-то в вышине слившийся с бесконечным льющимся белым светом.
Теперь Лика понимала сердцем, что означает каждый поворот спирали на стенах коридора, уводящего вниз, к чаше, из которой рождался этот маленький искусственный, чуждый городу мирок. Она знала каждую книгу в институтской библиотеке, чувствовала каждое гнездо, чирьем, усевшееся на теле дымчатого кота. Мышка понимала, что думает каждый сокурсник, что ему дорого, чего хотят их преподаватели. Льющийся обжигающим светом белый поток, заполнял сознание все новыми и новыми картинами. Создание миров Кольца, Создание самой вселенной, Войны, предательства, страх и счастье, любовь и ненависть, жадность и ложь. Все, что порождает историю, что, движет развитием, стало доступно и понятно.