Земля Горящих Трав
Шрифт:
Сеславин объявил сухую голодовку. Он требовал, чтобы официально вынесенный ему смертный приговор был на деле приведен в исполнение.
На допросе Армилл велел испытать на нем новую версию сыворотки «х-2а».
— Ваша раса обладает врожденной способностью к молекулярной транспортации, поставленной на семантическую основу — эти ваши алтари из металлов и растений, — сказал ему Армилл. — Но ты уже убедился, что мы не дадим тебе уйти?
Сеславина подготовили к опыту, усадили в кресло и зафиксировали.
— У тебя, как всегда, есть выбор, — объяснил глава Ведомства, подойдя к креслу вплотную. — Ты добровольно участвуешь в опытах.
Сеславин так стиснул зубы, что не сразу смог разжать их. Для всей Земли он уже казнен "гуманной казнью", через смертельную инъекцию. Что бы с ним ни сделали, об этом никто даже не узнает.
— Я не сотрудничаю… — обреченно повторил Сеславин то, что чаще всего ему приходилось говорить все последнее время.
Он вздрогнул, ощутив, как ему в вену вводят иглу. Дальше с ним собирались разговаривать только тогда, когда он, обработанный специалистами, уже не будет иметь собственной воли.
Для Сеславина это означало начало неравной борьбы. Допрос пришлось прекратить, когда у него началась передозировка. Он сперва держался, потом внезапно потерял сознание, у него упало давление, началась рвота, так что Армилл только бросил медперсоналу: "Он ваш" и вышел из лаборатории.
Сеславину не хватало сил прийти в себя. Он оставался в полубеспамятстве, с закрытыми глазами. Иногда Сеславин снова погружался в сон, но ненадолго, опять возвращаясь в то сумеречное состояние, в котором ему не хватало воли даже пошевелиться. Новое видение разбудило его: ощущение внезапного падения заставило дернуться, застонать, и он, наконец, открыл глаза.
В помещении было тихо и тепло. Сеславин лежал на койке полуголый, до пояса укрытый тонким одеялом. Внезапно у него бешено забилось сердце, дыхание стало неровным, и он ощутил боль в груди. Это был приступ ужаса при мысли, что сейчас за ним придут и снова отведут в лабораторию. С выражением отчаяния и беспомощной угрозы на лице Сеславин жадно ловил каждый звук… Нет, никто не идет. "Предивная и мудрая Ярвенна, утешь в оковах… Осуши мои слезы, вложи в сердце надежду, укрепи против смертных мук…" — усилием воли заставил он себя повторять даргородскую "молитву в узах". Он повторял ее долго, не давая себе думать ни о чем другом, кроме порядка слов: утешь, осуши, вложи, укрепи… Сеславин сбивался, у него получалась бессмыслица: он не замечал, что вместо «предивная» произносит «приди», неверно выговаривает окончания. Но на этот раз ему удалось справиться с приступом страха. Сеславин снова закрыл глаза.
"Ты видишь мою полынь?".
Он затих. Далеко, на даргородской земле, качались под ветром темно-зеленые стебли.
Сеславин собрался с силами, чтобы не оборвалась ниточка, связывающая его с родным миром. "Зови меня еще раз, Ярвенна, — мысленно повторял он. — Я слишком ослаб, я не вижу тебя…".Под Даргородом царила осень. Сеславин провел в плену больше двух месяцев. Только благодаря своему алтарю в Обитаемом мире он замечал, как идет время. В траве застревали опавшие листья, отцветала полынь. Сейчас было утро.
"Я знаю, что ты жив".
Пока Ярвенна стояла там и звала его, от Сеславина не требовалось большого усилия воли, чтобы видеть ее поляну. Но если она уходила, он больше не мог сосредоточиться на своем алтаре. Поляна тонула для него в тумане, и когда ему удавалось смутно разглядеть полынные заросли, он и сам не знал: может быть, это просто его воображение.
С ним работал психолог, игравший роль "доброго друга", сочувствующего лица. На допросах медики Ведомства использовали препарат, который при внутривенном введении воздействовал на рецепторы и вызывал сильные мышечные боли. Тупая боль в одеревеневших мышцах длилась бесконечно долго, а потом сменялась слабостью и утомлением. Обычно тогда и приходил психолог:
— Вы со мной можете обо всем говорить откровенно. Я просто хочу вам помочь. Сейчас вы особенно нуждаетесь в психологической поддержке.
Раньше для Сеславина эти разговоры были дополнительной пыткой, он требовал, чтобы психолог оставил его в покое со своей «помощью». Вначале с ним даже случилось что-то вроде истерического приступа, когда, рыдая и ругаясь, он повторял, чтобы психолог больше не приходил.
Но потом Сеславин перестал реагировать на его сочувствие, точно сам ушел от него за какую-то невидимую черту.
Ведомство применяло на допросах еще один способ пытки: прямо к межреберным нервам подводились электроды. Пропущенное через них напряжение давало острую, нестерпимую боль, отраженную в живот. Электроды казались Сеславину самым страшным из того, что с ним до сих пор делали.
Во время пытки, инстинктивно пытаясь вырваться, как-то раз он вдруг высвободил из зажима правую руку. Сеславин приподнялся в анатомическом кресле. Его рука, свободная для взмаха, была таким же оружием, как лучевой пистолет ивельтов.
Рядом тихо гудел аппарат распределения электроэнергии, к которому вели провода, подсоединенные к грудной клетке Сеславина. Он сорвал их. Охранники выхватили шприцы-пистолеты, заряженные ампулами с быстродействующим снотворным.
— Стоять на месте! — крикнул Сеславин сорванным голосом и яростным жестом указал в их сторону.
Его ладонь охватило голубое свечение и погасло. Больше ничего. Сеславин слишком ослабел, ему не хватало внутренней силы, чтобы, как древний небожитель, призвать на головы своих врагов молнию. Зато его самого уложили в кресло несколько метко посланных ампул.
Проснувшись в камере, Сеславин попытался облечься сиянием. Он поднес к глазам руку. Она едва светилась. Но это стоило Сеславину такого внутреннего напряжения, что помутился взгляд.
Ему все тяжелее было связно мыслить, говорить, вставать с койки. Вот и сияние стало совсем слабым. Он пытался увидеть алтарь на полынной поляне, но в голове стоял туман, не удавалось сосредоточиться.
Сеславин продолжал держать голодовку. Ему вводили растворы в вену, и, хотя он отказывался от воды и пищи, его жизнь пока была вне опасности. Он уже понял, ему не дадут умереть. Если бы Сеславин мог, он бы призвал следопыта Дейвена и попросил: "Застрели меня".