Заря над Скаргиаром
Шрифт:
Моори в крайнем изумлении уставился на Терайн. До сих пор он думал, что он единственный, кто знает тайну Аскера. Терайн, в свою очередь, поняла, что выдала себя с головой.
— Это не то, что вы подумали, Моори! — тут же заявила она.
Моори подбоченился и сказал, глядя на нее сверху вниз:
— Вам, Терайн, никогда не узнать наверняка, что я подумал, пока я сам вам не скажу, а вот что касается остальных четырех…
Терайн схватила Моори за грудки и вперилась в него взглядом. Моори сделал в ответ то же самое, и так они некоторое время стояли, пытаясь понять, останутся ли они по-прежнему друзьями или станут врагами.
Пока они выясняли отношения, Аскер поспешил ретироваться в свою палатку, чтобы поразмыслить на досуге. Проблема, не дававшая ему покоя вот уже три дня, была
Аскер чувствовал, что не сможет вечно скрывать свой дар: он рвался наружу и требовал применения. Сила бурлила в нем, билась о стены души, как птица в клетке, и просилась на волю. Но Аскер страшился этого шага. Кто мог предвидеть, как примут новоявленного мага в обществе? Не станет ли он изгоем, от которого аврины будут в ужасе шарахаться, складывая знаки от сглаза и зная, что это им не поможет? Или же наоборот, он станет кумиром толпы, святым, и, в конце концов, иконой, на которую будут молиться? Аскер и сам не знал, что хуже.
Но ничего не делать было значительно проще. И Аскер боялся и выжидал, а чего — не знал.
С приходом ночи тягостное положение усугубилось еще больше. Отсутствие трех тысяч воинов, отправленных на запад, сказалось сразу же, как только враги пошли в атаку. Они немного изменили тактику, и теперь уже буистанцы возглавляли нападение, а сайрольцы поддерживали их с флангов.
Буистанские берке, закованные в броню, налетели на сторожевые посты на южной окраине лагеря эстеан и смели их, разметав по земле костры и копытами затоптав часовых. Эстеане попытались сопротивляться бешеному натиску, целясь в противника из луков, но стрелы отскакивали от брони, как соломенные, и, бессильные, дождем осыпались на землю. Тогда они выехали навстречу вражеским всадникам и схлестнулись с ними в жарком поединке. Но буистанцы рубились так неистово, что взмахи их мечей превращались в сверкающие круги, и каждый второй их удар попадал в цель. Свет факелов играл на их доспехах, слепя эстеан, и глаза горели дикой злобой и жаждой крови.
Ряды эстеан, изрядно потрепанные, дрогнули и подались. Увидев это, буистанцы удвоили усилия, пытаясь окружить эстеан и зажать их в клещи. Но гедрайнские всадники ударили с двух сторон по сайрольцам и немного оттеснили их назад.
В этот момент из туч, собравшихся на небе, хлынул ледяной осенний дождь. Над степью взвыл ветер; трепля плащи воинов, он подставил их дождю и намочил в одну минуту. У эсторейских луков отсырели тетивы; костры погасли и, зашипев в последний раз, багровыми углями рассыпались по земле. Наступившая темень сделала невозможными всякие дальнейшие военные действия.
Но противник думал иначе. Буистанцы будто нюхом находили во тьме эстеан и поражали их своими мечами, а сайрольцы начали теснить гедров. Сила врагов словно прирастала от темноты, а эстеане и гедры тщетно пытались разглядеть, с какой стороны уже занесен над ними меч, который в следующее мгновение опустится им на голову.
Поняв, что поединок с невидимым противником может привести к потере армии, Сфалион дал приказ отступать. Наспех свернув палатки, армия начала продвигаться на северо-запад, к Болору. Но противник, перегруппировавшись, зашел с левого фланга, явно обнаруживая намерение оттеснить эстеан и гедров подальше в степь. Им ничего не оставалось, как отступать туда, где было свободно. А буистанцы, как умелые загонщики, обошли их с запада и погнали на восток.
Всю ночь под проливным дождем армия Эстореи удирала от противника. Воины валились с седел от усталости, берке то и дело спотыкались, а о том, чтобы принять бой, не могло быть и речи: сегодняшней ночью полегло еще полторы тысячи из шестнадцати оставшихся.
Солнце, как избавление, взошло над Сайролом, прорвавшись сквозь тучи. Вся армия остановилась, как один, и оглянулась вокруг. Но противника уже не было видно.
Воины слезли с седел и бессильно опустились на мокрую траву. Ставить шатры не хотелось, а на то, чтобы разжечь костры, ушло множество усилий, но кое-как дрова загорелись, зачадили, наполнив временную стоянку удушливым дымом.
Сфалион присел на повозку под Лагреадом и подозвал к себе Лагастера и Кангейра.
— Что
будем делать, господа? — спросил он. — Противник загнал нас вглубь Сайрола, и мы теперь фактически отрезаны от нашего тыла.— Возвращаться? — пожал плечами Кангейр. — Воины и берке устали, им нужен хороший отдых. В любом случае, даже если мы попытаемся вернуться, тогда то расстояние, которое мы пройдем на запад днем, враги заставят нас пройти обратно ночью.
Лагастер в сердцах ударил кулаком по повозке.
— Почему это дурацкое приспособление работает только от солнца?! — воскликнул он.
Сфалион посмотрел на него с укоризной.
— Не будь этого дурацкого приспособления, нам пришлось бы еще хуже, — сказал он, покачав головой.
Лагастер сердито махнул головой: в это утро ему обязательно хотелось обвинить кого-нибудь или что-нибудь в их бедственном положении, излить свой гнев. Он поднял кулак к небу и погрозил солнцу:
— Почему ты светишь только днем, глупое светило?!
Сфалион открыл было рот, чтобы урезонить Лагастера, но так и застыл с открытым ртом, вдруг услышав где-то неподалеку пение. Он поднял вверх указательный палец, призывая окружающих к тишине, и они услышали странную песню на гедрском языке, которая переливалась и вибрировала в тишине утра, летя над степью:
Ночь не будет вечно длиться! Уж рассвета час грядет! Утро к нам в окно струится И, воскреснув, день придет! Сны укрыв в свои берлоги, Тьма уйдет от света прочь, И царить над миром боги Не допустят больше ночь. Солнце в небе воцарится, И, завет богов храня, Зрейте, травы, пойте, птицы, Торжествуй, сиянье дня!Это пела Терайн. Воздев руки к небу, она выводила мелодию своим сильным звонким голосом, вкладывая в нее всю свою душу, и по лицу у нее текли слезы. Солдаты поднимали головы навстречу песне, и даже те, кто не знал языка гедров, понимали каждое слово, — с таким чувством пела Терайн. Этот гимн утру выражал их чаяния, их надежду на лучшее: ведь с восходом солнца уходили ночные кошмары, кровь, смерть и безысходность, которая тяжелым камнем ложилась на душу и заставляла дрожать меч в опущенной руке.
Терайн пела — и плакала. Она пела от имени всего войска, голодного, уставшего, застрявшего посреди враждебной степи. Победное звучание песни совсем не вязалось с той ситуацией, в какую они попали, и тем трагичнее звучали торжествующие строки, надрывая душу. Солдатам тоже хотелось плакать.
Сфалион хотел приказать отставить сопли в сторону, но потом махнул рукой: это все равно ничего не изменило бы. Боевой дух армии был в полном упадке; воины выполняли свои обязанности по инерции, словно в полусне, думая только о том, что все совершенно безнадежно и что они умрут в одну из ближайших ночей. Этой хандре способствовала и погода — насквозь промокшая и продуваемая всеми ветрами осени неприветливая степь под холодным белесым небом.
Скрепя сердце, Сфалион написал рапорт в столицу об их поражении и намекнул королю, что придется собирать ополчение.
Король впал в панику и немедленно отдал соответствующий приказ. Во все города Эстореи, и прежде всего в Хагелон, полетели письма с указаниями, что нужно поднимать на бой гражданское население. Из казны были изъяты огромные суммы на вербовку добровольцев, закупку оружия и доспехов. Богатые граждане из тех, кто не хотел или не мог ехать на войну, тоже жертвовали деньги в помощь ополчению. На площадях городов появились глашатаи, зазывавшие народ постоять за родную землю и подзаработать деньжат и славы на ратном деле. Первым на этот призыв откликнулся всякий сброд, слонявшийся по городу без гроша в кармане, а если заводилось пять атр — пропивавший их в кабаках. Но вербовщики таких в ополчение не брали: побегут при первой же опасности. Брали ремесленников — из тех, кто победнее: эти привыкли своими руками зарабатывать себе на жизнь и будут драться так же честно и усердно, как работают.