Чтение онлайн

И Майя не корила её за это решение; даже, казалось, ничего не изменилось в их отношениях. Тогда они ещё поговорили на какую-то незначительную тему, Шура пошла в свою мазанку и… с тех пор так и сидела в этой мазанке; томясь бездействием, томясь тем, что отец опять пьян, и ещё более, чем когда-либо, туп.

Но улица, где столь весело было когда-то рядом с Майей, теперь была ещё более ненавистна, чем мазанка. Ведь там ходили эти павшие; и уже один их вид был для Шуры неприемлем. Она вновь и вновь вспоминала университет, Первомайскую школу, которая была теперь закрыта, и не понимала, как эти воспоминания, и та мерзость, которую она теперь видела, могли уживаться.

Иногда

она делала записи в своём дневнике. Надеялась, что, от этого излияния тоски в слова, ей станет хоть немного полегче, но легче ей не становилось.

О как же невыносимо, — миллион, миллиард раз невыносимо это сидение в окружающем духовном мраке и смраде, когда душа жаждет полёта, и немедленно и глубочайшего приобщения ко всему прекрасному, сотворённого когда-либо человеком!

Ей хотелось бежать в степь, и чувствовать под ногами родную землю; а грудью — травы; а головой — лучи солнечного света. И, когда это томление сделалось невыносимым, то она действительно вскочила, и побежала в степь, где почувствовала всё, о чём грезила.

Потом всю ночь, не двигаясь, лежала под звёздами, и, наконец, приняв окончательное решение, направилась к Майе, и сказала:

— Я готова к борьбе.

Тот юноша, а лучше сказать — просто мальчик, которого рекомендовал Земнухов Вите Третьякевичу, звался Олегом Кошевым. Дело в том, что Ваня Земнухов учился с Олегом в одной школе и даже, одно время, выпускал с ним школьную стенгазету.

В Краснодоне Олежка появился в начале 1940 года, — переехал в него из города Ржищева, где прошли его самые юные годы. Воспитываемый заботливыми мамой и бабушкой, Олег рос мальчишкой развитым, оживлённым, умеющим поддержать даже взрослую и умную беседу.

Летом 41-ого, когда началась война, Кошевому едва исполнилось пятнадцать лет. С одной стороны, он сильно отличался от своих сверстников. Он писал стихи — причём писал их часто и помногу; и во всей этой, не всегда рифмующейся массе, попадались стихи очень запоминающиеся, и даже ценные, подкупающие своей ясной, чуточку наивной, детской задушевностью.

Мама, Елена Николаевна, не могла нахвалить своего единственного сына, он для неё, казался самым-самым лучшим, самым совершенным на всём белом свете. И в этом не было ничего удивительного, ведь она всё-таки была его родительницей, и воспитывала его без отца, с которым развелась ещё за долго до войны, и который воевал теперь на одном из фронтов с фашистами.

Так, окружённый материнской и бабушкиной лаской и рос Олег Кошевой. Он любил читать, а ещё больше любил танцы, и девушек, которые, несмотря на его совсем юный возраст, были от широкоплечего, пышущего здоровьем, и природной энергией Олежка просто без ума.

Таким образом, обласканный женским вниманием, и жил и радовался жизни этот мальчишка.

Но нельзя сказать, что отношения со всеми сверстниками складывались у Олежки идеалистически. Слишком уж он был высокого мнения о себе.

Дом Кошевых был одним из лучших во всём Краснодоне домов — крупный, с просторными комнатами, с крепкими, кирпичными стенами. В сравнении с лачужками-землянками, беспорядочно раскиданными по району Шанхай — это были настоящие барские хоромы.

И Олежка всегда так аккуратно, материнской рукой одетый, чистенький, опрятненький, даже и надушенный — его и некоторые девчонки, особенно из активных комсомолок называли барчуком, а уж такие хулигансто-энергичные и небрежно одетые ребята как Сергей Тюленин вообще не понимали, как это можно было так жить, и не находили с Олежкой общего языка.

Впрочем, что касается

Тюленина, то они с Олежкой, хоть и жили в разных концах города, и в разных школах учились, но всё же познакомились ещё до войны. Тюленин гулял тогда по парку с ребятами и от нечего делать сломал ветвь сирени, ну а Олежка, обученный своей мамой, что в подобных случая нельзя стоять в стороне — подскочил, и начал упрекать Серёжку.

И не миновать бы драки, из которой Тюленин как гораздо более опытный вышел бы победителем, но тут вспомнил Серёжка, что давеча видел Олежку на поэтическом вечере, где тот, стоя на сцене, декламировал с лёгким, свойственным ему заиканием:

Я Ржищев крепко полюбил За то, что дивно он красив, За то, что в нем впервые я, Увидел красоту Днепра. Его я полюбил разлив Весною многоводной, И день и ночь на лодке б плыл В его простор свободный! И рыбу я люблю ловить Со школьными друзьями, На берегу уху варить С картошкой, с карасями… Люблю я шелест камыша И взлет днепровской чайки, И всплеск веселого весла Поющего рыбалки…

Серёжка вспомнил, что после прочтения этого стиха, он долго и совершенно искренне хлопал Олежку. Так что теперь он нашёл в себе силы извиниться, представился, и, наконец, пожал Кошевому руку.

Но с тех пор они виделись всего несколько раз, да и то — случайно. Уж слишком разными они были, но это не были те противоположности, которые притягиваются…

Началась война…

В один из летних дней 42 года, ещё до оккупации Краснодона, в ту просторную комнату, где сидела за пряжей Елена Николаевна, вошёл её единственный, столь любимый сын.

Сразу заметила мать, что он чем-то встревожен, угнетён. В эти мгновения он особенно похож был именно на мальчика, которого материнское сердце хотела защитить.

Тогда Елена Николаевна оставила пряжу, приподнялась навстречу ему, и тихо, и ласково спросила:

— Что, сынок?

Олежка подошёл совсем близко к матери, опустился перед ней на колени, и, глядя прямо в её глаза, своими большими, и выразительными, душевными очами, вымолвил так искренне, как может говорить только чистое, детское сердце:

— Мама, мама, милая моя мамочка!

— Что же, сынок? — она провела своей тёплой, мягкой ладонью по его лбу.

— Здесь нас никто не может услышать, правда, мама?

— Нет, не может. Ведь бабушка сейчас на кухне ужин готовит, а больше в доме никого нет.

— Так вот, мама. Я должен тебе признаться, что я очень боюсь немцев. Вот придут они и начнут командовать! И убивать ни в чём неповинных людей начнут — вот это страшно, мама.

Елена Николаевна поцеловала его в лоб, и произнесла:

— Ну, ничего. Будем надеяться, что наши войска всё-таки отгонят врагов.

— Очень бы мне этого хотелось, мама! А то ведь придут немцы и заберут меня в свою армию.

— Да что ты такое говоришь, сыночек? Кто же тебя заберёт? Ведь ты же совсем ещё мальчик.

— Нет-нет, мама. Ты не представляешь, какие они коварные! Заставят меня патроны к их пулемётам подносить, или снаряды — к пушкам. А я им не хочу служить, и не буду, потому что они убийцы. Обещаю тебе, мама!