Заре навстречу
Шрифт:
В августе 41, вернувшись из совхоза, где вместо того, чтобы воевать, Жоре пришлось убирать урожай, он добровольно вызвался помогать переделывать некоторые помещения школы под военный госпиталь.
А потом прямо ночью — ведь у смерти время не спросишь! — прибыл с фронта санитарный поезд. И опять Жора был среди добровольцев-активистов, и перетаскивал раненых на носилках, сначала в специальный грузовик, а затем, когда этот грузовик подъехал к школе — в этот новый, недавно оборудованный госпиталь.
И вот здесь то Жоре довелось на людские страдания насмотреться. За несколько часов он столько боли увидел, сколько во всю свою прошлую
Первую половину следующего 42 года Жора, вместе со своими товарищами не только учился, но и работал в госпитале, проводил ночные дежурства в городе.
В июне месяце получил аттестат об окончании школы, а немцы тем временем всё ближе подходили к Краснодону. Пытался вместе со своей семьей эвакуироваться, но был, так же как и многие иные, отрезан от отступающей Советской армии, и в начале августе вернулся в уже оккупированный Краснодон.
Там, в первую очередь, встретился с Ваней Земнуховым; с которым беседовал много и часто.
Конечно же они жаждали вступить в борьбу с захватчиками, но всё же, в эти первые дни оккупации они, также как и многие иные Краснодонские юноши и девушки пребывали в том подавленном и тёмном состоянии, когда ещё совершенно неизвестно будущее; и когда, в особенно тёмные минуты кажется, что фрицы и их прислужники полицаи не лгут касательно того, что Советская армия уже никогда не вернётся.
Но, впрочем, и в эти минуты, когда им казалось, что они навсегда оставлены Жора Арутюнянц и Ваня Земнухов прекрасно знали, что даже и в таком, безнадёжном положении они всё равно будут бороться.
Конечно же, они искали и ждали единомышленников…
И вот к Арутюнянцу забежал Ваня Земнухов и сообщил, что завтра к Жоре зайдут хорошие ребята, и у них будет очень важный разговор. Большего Ваня не стал говорить, не потому, что он не доверял Жоре (а ему он доверял как самому себе), а потому что по природе своей был таким сдержанным, и знал, что лишнее говорить незачем, и вот что на следующий-то день, когда все соберутся, Жора и узнает, что ему положено.
И Жора Арутюнянц почти во всю ночь не мог заснуть, а ворочался с бока на бок, и раздумывал: кто же к нему завтра наведается. Чаще всего представлялось Жоре, что Ване удалось наладить связь ни с кем-нибудь, а с целой советской танковой дивизией, которая втайне подобралась к самому Краснодону.
И Жора представлял, что именно ему, как знатоку Краснодонских улиц, доверят управление самым первым, самым большим танком. И будет он, непобедимый, ездить по этим улицам и отстреливать фрицев с полицаями, и давить их, пока всех не перестреляет и не передавит…
И с такими счастливыми мыслями заснул Жора Арутюнянц
Следующим утром Жора был разбужен своей мамой, которая казалась более обычного встревоженной, и говорила:
— Вставай, вставай. К тебе там Ваня и ещё какой-то паренёк пришёл.
Арутюнянц тут же вскочил, и стремительно начал одеваться, так как спросонья полагал, что «какой-то» паренёк — это и есть долгожданный советский танкист.
Выскочив на крыльцо, Арутюнянц был одновременно обрадован и разочарован. Обрадован потому, что увидел Витю Третьякевича, который прежде никогда не был у него в гостях, но которого
Жора хорошо знал по его активной комсомольской деятельности; а разочарован потому, что это всё-таки был Витя, а не танкист. «А, может быть, всё-таки танкист?» — подумал Арутюнянц.Друзья крепко пожали руки, и, усевшись на лавочке, стали выжидать Васю Левашова, которого Витя Третьякевич тоже предупредил, и который должен быть скоро подойти.
Вот, появился и Левашов. Он был весьма удивлён, так как до самой последней минуты не знал, кого здесь встретит. Но он постарался скрыть это удивление, а сказал спокойно:
— Товарищи, благодарю вас за оказанное доверие…
Затем они прошли в дом Арутюнянца.
Жора шепнул:
— У нас хорошо: дом большой, а немцы почему-то не подселились. Должно быть, и у них бывают накладки, — и ещё тише зашептал, поблёскивая своими тёмными, красивыми глазами. — Но так как у нас конспиративное заседание, то предлагаю укрыться в тайном, надёжном помещении.
— Это очень хорошо, что у тебя есть такое помещение, — улыбнулся Витя Третьякевич.
И Жора Арутюнянц открыл дверь в чулан.
А чулан в доме Арутюнянцев был просторным. Раньше в нём хранили всякую снедь, но ещё и до оккупации немцами продовольственные запасы очень оскудели, так как семья Арутюнянцев жаловала их и в пользу раненых бойцов советской армии. А в последние дни этот чулан совершенно опустел; и единственное, что можно было там увидеть — это деревянный стол, пару табуреток, скамеечку, и стоявшую в углу пустую бочку, от которой ещё пахло душистыми прошлогодними яблоками.
Маленькая, висящая под потолкам озарила деревянные стены этого помещения, а Жора, прикрыв дверь, достал ещё и деревянный брусок, и, улыбаясь, произнёс:
— Вот видите, какой у нас хороший чулан — можно и изнутри в нём закрыться.
Но на это Витя Третьякевич заметил:
— Однако ж, если мы изнутри закроемся, то если снаружи кто-нибудь ломиться станет, так уж совершенно точно определит, что здесь кто-то есть, и этот кто-то скрывается…
— А ты ведь прав, — согласился Арутюнянц.
— Но всё равно — помещение очень даже неплохое, и оно нам пригодится, — сказал Витя Третьякевич.
Жора Арутюнянц выключил лампочку, и теперь единственным источником света осталось крошечное, расположенное под самым потолком оконце.
И через это оконце входила в чулан сияющая светло-алым, световая колонна нового дня. Этот исходящий с небес свет, цветовое воплощение которого ребята прежде видели на флагах своей страны, проходил как раз над столом, за которым они уселись, и впивался в дверь, разливаясь по ней слегка вздрагивающими, словно живыми овалами.
По одну сторону стола сидели Ваня Земнухов и Жора Арутюнянц, а по другую — Витя Третьякевич и Вася Левашов, а между ними пульсировал небесной мощью этот алый луч. Ребята почти сливались с тем мраком, который наполнял этот чулан, но отблески небесного луча высвечивали контуры их сосредоточенных, воодушевлённых лиц, так что сами они казались многомерными живыми изваяниями, выведенными в космической черноте тончайшей кистью Всевышнего.
Говорили негромко, но голоса их были преисполнены такой глубокой значимости, так вздрагивали иногда от сильнейших, переполнявших их изнутри чувств, что не оставалось сомнений, что и разговор их столь же необычен и глубок, как и их, выведенные небесным искусством контуры.