Чтение онлайн

Дом начальника.Большой белый каркасный дом, обставленный казенной мебелью, в каждой комнате со средины потолка свисает люстра, в гостиной — жесткие, неудобные кресла. Просторная веранда служит гостиной. В салу растут буган-виллеи, кротоны, кассии, папайи, иксора; сад запущенный, напоминает пригородный сад отошедшего от дел лавочника.

Карцеры.Длинные, узкие, в каждом деревянная койка, табуретка, прикрепленный к стене столик. В них жарко, свет проникает лишь через отверстие в толстенной двери. Арестанты, приговоренные к одиночному заключению, сидят взаперти, их выпускают на один час утром и вечером. В карцерах, расположенных в конце коридора, тьма кромешная, свет туда проходит только когда открывают дверь в коридор.

Большинство арестантов содержится

в общих камерах на пять-десят-шестьдесят коек, но имеется некоторое количество одиночных камер, часть их размещается на втором этаже над общими камерами, другие — в отдельном дворике, и за примерное поведение заключенного могут перевести туда. Однако бывает и так, что заключенные тяготятся одиночеством и просятся назад в общую камеру. В одиночке нет ничего, кроме гамака и маленького столика, на нем заключенный раскладывает свои пожитки — кисточку для бритья, щетку для волос, одну-две фотографии. На стены они прикалывают картинки, вырезанные из иллюстрированных журналов.

Арестанты.Они одеты в пижамы в розовую и белую полоску, круглые соломенные шляпы, туфли на деревянной подошве с кожаным верхом на босу ногу. Волосы у них коротко и неаккуратно острижены. Их еда — две большие буханки скверного качества хлеба в день, мясной суп с картошкой и серой капустой, говядина, при примерном поведении добавляют немного сыра и вина. Курят они самокрутки, на них идет грубого помола табак в синих пакетах. Они сидят на веранде или на крыльце, чешут языки, курят или слоняются, кто сам по себе, кто в сопровождении надзирателя, или кое-как работают. Несмотря на обильную еду, они измождены, их треплет лихорадка, изнуряют глисты, у них пустые глаза. Вид не вполне нормальный. Ром здесь считается большой роскошью, у всех заключенных есть ножи.

Ночью, после того, как камеры запирают, ни один надзиратель туда и носа не сунет — живым ему не выйти.

Тюремные ворота весь день открыты и заключенные свободно ходят туда-сюда.

Тюремные сторожа, помощники надзирателей, без пяти минут чиновники, из хорошо зарекомендовавших себя заключенных; они живут отдельно и носят не соломенные шляпы, а фетровые. Заключенные их не любят, а случается, что и убивают.

У палача — он из заключенных — две дворняги, их обучили его охранять; по ночам они рыщут по колонии. Палач занимает отдельный домик рядом с домом начальника. Заключенные с ним не разговаривают, помощник приносит ему еду из тюремной кухни. В свободное время он бродит по общественному саду, удит рыбу, рыбу продает жене начальника.

Гильотина занимает тесную комнатушку в здании тюрьмы, но вход в нее отдельный, снаружи. Чтобы гильотина не дала сбоя, ее заранее проверяют на банановом стебле — он такой же толщины, как человеческая шея. От момента, когда смертника привязывают, до момента, когда его голова падает в корзину, проходит всего тридцать секунд. Палач получает по сто франков за каждую казнь.

Предшественник нынешнего палача пропал — в колонии решили, что он сбежал. Его нашли три недели спустя — он висел на дереве, тело его было исколото ножом, нашли его лишь потому, что над деревом кружила стая стервятников, точнее черных грифов. Палач знал, что заключенные хотят его убить, и просил перевести его в Кайенну или вернуть во Францию. Заключенные поймали его, кололи ножами, пока он не умер, потом оттащили в джунгли.

Ссыльных, закоренелых преступников, отправляют в Сен-Жан, но не по приговору, а с тем, чтобы оградить от них общество. Они ловят бабочек и жуков, насаживают их на булавки, помещают в шкатулки и продают или делают украшения из рога буйвола. На одном конце колонии имеется газетный киоск — такие киоски встречаются на вокзалах небольших французских городков — с книгами, которые можно брать на время за деньги, и аккуратно разложенными газетами месячной давности. Над киоском надпись «Кредит умер». На другом конце колонии — маленький театрик со сценой и грубо намалеванным задником кисти одного из ссыльных.

В море кишмя кишат акулы, заключенные с усмешкой говорят, что никаким тюремщикам с ними не сравниться.

Сегодня я весь день расспрашивал заключенных о том, что толкнуло их на убийство, за которое они приговорены практически к пожизненному заключению, и, к своему удивлению, обнаружил, что хотя на первый взгляд причиной убийства можно счесть ревность, ненависть, желание отомстить за обиду или просто приступ страсти, стоит копнуть поглубже и открывается, что в основе всех убийств исключительно корысть. Так или иначе, но мотив каждого убийства — из тех, о которых я расспрашивал, — деньги, за одним-единственным

исключением. Исключение составил молодой парень, пастух, он изнасиловал девочку и, когда она стала кричать, задушил ее, опасаясь, что на крик сбегутся люди. Ему всего восемнадцать лет.

Мартиника.В 1902 извержение вулкана Монтань-Пеле стерло с лица земли город Сен-Пьер. Погибло сорок тысяч человек. Незадолго до извержения замечалась некоторая активность вулкана; к северу от Сен-Пьера произошло извержение, при этом погибли люди. А через несколько дней вулкан изрыгнул море пламени, что-то вроде огненного смерча пронеслось над Сен-Пьером и уничтожило корабли в бухте. Вслед за огненным смерчем хлынула раскаленная лава, посыпался пепел, город окутали густые газы, от которых задохнулись и те, кому удалось уцелеть. Все, кто мог, бежали из города целыми семьями, но вот какая странность — газы расстилались так неравномерно, что, скажем, группа людей спереди и сзади спаслась, группу же между ними обволокло газовое облако, и они погибли.

Я спросил друзей, как подействовала эта трагедия на тех, кто спасся. Мне хотелось знать, повлияли ли на них страшная опасность и чудесное спасение в плане духовном или нравственном, изменили ли они их последующую жизнь, укрепились ли они в вере или наоборот, стали по-человечески лучше или хуже. Все ответили одинаково. Эта трагедия никак на них не повлияла. Едва ли не все они разорились, но оправившись от потрясения, постарались — каждый в меру своих сил — жить по-прежнему, так, словно ничего не случилось. Они не стали ни более, ни менее набожными, ни хуже, ни лучше. Думаю, именно благодаря своей жизнестойкости, способности предать все забвению, а возможно, и просто тупости человек смог перенести бесчисленные бедствия, обрушивавшиеся на него на протяжении всей его истории.

Вест-Индия.Англичане, обосновавшиеся на острове, выписали из Англии гувернантку для своих детей, молодую девушку; спустя некоторое время местный плантатор сделал ей предложение. На первый взгляд о лучшей партии она не могла и мечтать: славный малый, при деньгах, цветущего здоровья. Правда, с небольшой примесью туземной крови, из-за чего его не приняли в клуб; но и по своим понятиям, и по образу жизни, и по манерам он ничем не отличался от белых. Девушка так же увлеклась им, как он ею, однако родители ее воспитанников настоятельно советовали ей не торопиться, а уехать на полгода в Англию — проверить себя. Через полгода она вернулась и вышла замуж за своего плантатора, но с уговором, что у них не будет детей. Плантатор оказался прекрасным мужем, пылким любовником, веселым и легким человеком, и она была совершенно счастлива. Через некоторое время он заболел брюшным тифом. Болезнь протекала очень тяжело, жена выхаживала его вместе со старой чернокожей няней. Но у нее было странное ощущение, что с ее мужем происходит нечто не поддающееся объяснению: он, как ей казалось, ослабел не так телесно, как душевно. Видимо, подпал под влияние суеверий. Как-то он отказался принять врача-англичанина. «Если кто меня и вылечит, так только моя старая нянька», — в сердцах заявил он жене. Когда она принялась его увещевать, он грубо обрезал ее: «Не говори о том, чего не понимаешь». Ночью нянька вошла к нему с тремя старыми неграми, один из них нес под мышкой белого петуха, а ее выставили из комнаты. Она стояла за дверью, слышала диковинные заклинания, затем хлопанье крыльев — и поняла, что это убивают белого петуха. Наконец цветные вышли из комнаты, ей разрешили войти, и она увидела, что лоб, щеки, подбородок, грудь, руки и ноги больного вымазаны кровью. И тут ей открылось, что несмотря на светлую кожу медового цвета и вьющиеся рыжие волосы, ее муж в глубине души — негр. Через два-три дня она поняла, что беременна.

Быть непосредственным в суждениях о литературе донельзя трудно. Ведь практически невозможно, чтобы на твое мнение не повлияла оценка критики и общее мнение. Еще труднее это сделать, если речь идет об общепризнанно великих произведениях: ведь их величие в какой-то мере создано и общественным мнением. Попытаться прочесть стихи глазами их первого читателя — все равно, что попытаться увидеть ландшафт вне окутывающей его атмосферы.

Генри Джеймсу в высшей степени присуще то, что французы, которыми он непомерно восхищался, аттестуют, с пожиманием плеч, «литературностью». Он не жил, а наблюдал жизнь из окна, и слишком часто довольствовался рассказами своих друзей о том, что они видели из окна. Но что можно знать о жизни, если не жил сам? Если не играть роль в этой трагикомедии, непременно что-то упустишь. В конечном счете в Генри Джеймсе нас привлекает не мастерство и не глубина, а его личность — человек он был прелюбопытный, прелестный и чуточку нелепый.