Чтение онлайн

«Есть артисты, легко сбрасывающие свою индивидуальность, но в представляемой ими личности вы все же видите актера, который употребляет все усилия, чтобы скрыться за изображаемое им лицо, и эта некоторая принужденность неприятно действует на вас».

И Марии Николаевне Кузнецовой и Медее Ивановне Фигнер при всех их стараниях — отнюдь, может быть, не малых — в роли Татьяны «скрыться за изображаемое [...] лицо» — первой меньше, второй больше — не удавалось.

В «Травиате» Кузнецова пленяла не только внешним «шиком» своих умопомрачительных туалетов, отличавшихся большим вкусом в такой же степени, как роскошью, но и «шиком» подачи всевозможных вокальных

Вокалистика Кузнецовой, как уже упоминалось, была тяжеловата, но в то же время полна внутреннего содержания. Любой пассаж вытекал из смысла, присвоенного певицей данной фразе на основе точной музыкальной логики, и делался неотъемлемой частью фразы, что, скажем, является одним из наиболее верных признаков русской вокальной культуры, русского исполнительского стиля. «Шик» же подачи заключался в том, что всем вокальным

<Стр. 298>

орнаментам сопутствовало какое-нибудь ярко выраженное, даже подчеркнутое движение, обогащавшее образ.

В роли Таис (в одноименной опере Массне) Кузнецова была ослепительно и греховно красива.

Готовя по ее просьбе роль Атанаила для поездки в Гельсингфорс (ныне Хельсинки), я присутствовал на нескольких репетициях, которыми руководил А. П. Петровский.

Первоклассный характерный актер Александринки, выдающийся гример, большой мастер перевоплощения не только внешнего, но и в смысле голоса, диалекта, интонаций, впоследствии отличный режиссер, Андрей Павлович Петровский с исключительной тщательностью отделывал свои небольшие роли (в больших я его почему-то не помню). Ту же тщательность он привносил в свои занятия с Кузнецовой. Она, актриса в зените своей большой славы (это было в зиму 1912/13 г.), во время репетиций робко поглядывала на Андрея Павловича, с трогательной покорностью, нисколько не считаясь с присутствием в моем лице постороннего человека, ловила на лету малейшие критические указания и с какой-то ученической преданностью и благодарностью тут же их выполняла.

Она сидела за узким столиком перед небольшим зеркалом и пела, вопросительно взглядывая то в зеркало, то на Петровского. Тот следил за каждым словом и ронял такие замечания:

«Темно... ах, как скучно! Слишком много света, спокойней... Нет, все слово, все, а не половину... Еще раз. Вот так!»

Она повторяла фразы по нескольку раз и не шла вперед, пока он не скажет: «Вот так».

Когда вопросы интонирования, вернее говоря — фразировки, были разрешены, они принялись за мимику. И тут я слышал:

«Не надо левую бровь подымать, это дает хитрость... Вытяни лицо, вытяни, скромнее... Глаза уже... Вот так. Прислушайся... нет, глазами слушай, глазами, не только ушами».

Я спросил, как можно слушать глазами, и Петровский мне объяснил: «Когда стучат справа, вы обязательно скосите глаза влево, как бы натягивая правое ухо».

<Стр. 299>

Таких пояснений я получил несколько. За два часа была пройдена одна небольшая сцена. Во время перерыва я робко спросил:

— Мария Николаевна, ведь вы много раз пели Таис, — почему же вы только сейчас детально разрабатываете роль?

— Во-первых, работать надо всю жизнь, — ответила мне Кузнецова.— А во-вторых, мы с Андреем Павловичем время от времени пересматриваем то, что мы давно сделали. А разве вам не нравится?

— Наоборот, — ответил я, — я могу вам только завидовать, что у вас есть такие возможности; у нашего брата их нет.

— Когда я начинала, у меня их тоже не было. То есть они, пожалуй, были, но я не умела их искать. Советую и

Затем мы приступили к совместной репетиции. Андрей Павлович поставил нам две сцены, причем Кузнецовой он подсказывал всевозможные детали, а мне только указывал «места» и в двух-трех фразах подсказал другие интонации. Не вообще, а потому, что они не подготовляли той интонации, которая должна была звучать в репликах Таис—Кузнецовой. К моим фразам, на которые Таис словесных реплик непосредственно не подавала, они оба были довольно равнодушны, будучи заняты мимикой и жестами Таис. Как никогда до того, я себя почувствовал пешкой для эгоцентризма гастролера.

Приехав в Гельсингфорс, мы явились в театр минут за пятнадцать до начала репетиции, назначенной на двенадцать часов. И тут мы получили своеобразный урок аккуратности.

При появлении в зале дирижера Георга Шнеефогта мы подошли к барьеру оркестра и вступили с ним в беседу. Минуты за три до двенадцати концертмейстер первых скрипок поднял свой смычок высоко в воздух. В мгновение ока прекратилась настройка инструментов, были потушены папиросы, спрятаны газеты, смолк говор. Еще минута, и концертмейстер встал и сказал: «Маэстро».

Шнеефогт, дружески и мирно с нами беседовавший, оборвал себя на полуслове, перекинул ногу через барьер, взял в руки палочку, и оркестр стал играть. Мы с Кузнецовой бросились в коридор, стали тыкаться в незнакомые

<Стр. 300>

двери и, наконец, минуты через три попали на сцену. Оркестр успел отыграть две или три страницы, и мы не без труда подхватили свои реплики. Когда мы по окончании репетиции спросили Шнеефогта, почему он нас вовремя не послал на сцену, он довольно надменно ответил:

— Русские артисты привыкли к нянькам. Мы не так богаты, и наши артисты сами знают, когда надо бросать приятную беседу.

Спектакль ознаменовался для меня трагикомическим эпизодом.

Отрывки из «Таис», которые мы исполняли с Кузнецовой, составляли окрошку. Сцены были смонтированы специально для поездок, в которых, кроме Таис и Атанаила, других персонажей не было.

Надо отдать справедливость Кузнецовой: на приятных стихах либреттиста Луи Галле (отрывки шли по-французски) она воздвигала целое драматическое представление, вопреки кисло-сладкой музыке Массне. Фразу: «Повтори, что я красива и что красота моя никогда не увянет» — она произносила каждый раз с новыми интонациями и с большой выразительностью. В словах: «Безжалостный голос, зачем ты твердишь, что я состарюсь»— было столько искреннего страха, что зритель преисполнялся к грешнице всяческим сочувствием.

Так как уничтожение статуэтки Эроса дает повод для эффектной сцены, Кузнецова, ссылаясь на разрешение Массне, отняла у меня эту эффектную сцену и проводила ее сама, изменив кое-какие слова.

Распинаясь перед Атанаилом о своем желании служить ему, Кузнецова—Таис вдруг вскакивает на тахту и со статуэткой в руках повисает надо мной — Атанаилом. Как и полагается в театре, статуэтка при любом эффекте должна пролететь мимо партнера, упасть на пол и разбиться вдребезги. Кузнецова во всех подводящих фразах набирала такой накал, такую ярость, что в ее голосе появлялся как бы призвук исступленного хрипа. Глаза ее расширялись, взгляд так свирепел, что мне это казалось уже не реалистической и даже не натуралистической акцией актрисы, а чем-то совсем ненормальным... В голове моей мелькает мысль: уж не разъехались ли мы с оркестром? Озираюсь на дирижера, но Шнеефогт сияет своим обычным спокойствием и, покачивая головой