Чтение онлайн

Нельзя не отметить, что ее темперамент выделялся своим благородством, особенно по сравнению с преувеличенным, типично итальянским темпераментом уже упоминавшейся мной Марии Гай, в тех же спектаклях певшей партию Амнерис. Бросалась в глаза не только разность двух певческих школ, но и двух сценических культур. Несколько ложный пафос француженки был все же более приемлем, чем почти необузданная страсть испано-итальянки.

Из теноров выделялся Ибос. Ему было за шестьдесят лет, лицо его было изборождено морщинами, но звук его голоса был так задорен и молод, что уши и глаза воспринимали этого артиста по-разному. Отлично владея своим голосом, Ибос оставлял

хорошее впечатление как вокалист, но был малоинтересен как актер.

Бас Бланкар отличался большим артистизмом и необыкновенным изяществом, хотя тоже был уже очень немолод.

Из французских драматических теноров, которых я слышал, добром должен быть помянут Жильон. Я слышал его в Варшаве в партии Арнольда («Вильгельм Телль») и Элеазара («Дочь кардинала»).

Первая партия чрезвычайно трудна по тесситуре, и Жильон был тогда чуть ли не единственным тенором, который не только пел последнюю арию без купюр, но и бисировал ее. Может быть, буря восторгов, которую он вызвал в зале, объяснялась революционными настроениями 1905 года, но с такой свободой, как Жильон, с этой

<Стр. 192>

труднейшей тесситурой при большом внутреннем подъеме никто на моей памяти не справлялся.

Еще более сильное впечатление Жильон произвел в партии Элеазара, когда, пробисировав знаменитую арию «Рахиль, ты мне дана небесным провиденьем», с большим темпераментом, с непривычной для французских певцов горячностью и волнением спел обычно выпускаемую следующую за арией сцену-монолог, полную огромного драматического напряжения и сложную психологически.

Человек крупного телосложения, Жильон обладал мощной грудью, в которой замечательно резонировали крайние верхи. Одаренный, к тому же весьма культурный и пластичный артист, он производил чрезвычайно большое впечатление.

На других артистах не останавливаюсь потому, что в их пении нельзя было с точностью выявить типические черты французской школы. Трудно было разобрать, для кого из них французская фонетика—свойство «врожденное» и для кого — приобретенное (в труппе были и итальянцы, певшие по-французски).

Однако два обстоятельства бросались в глаза.

Первое — это ясно зримая артикуляция. Ни у русских певцов, ни у итальянских мне не приходилось наблюдать такую строго регулируемую работу рта. Оставляя неподвижной верхнюю челюсть, французы энергично двигают нижнюю. Это особенно заметно на звуках «е»; при «открытом» «е» нижняя челюсть как будто прижимается к кадыку, при «немом» она вместе с верхней губой (без заметного участия верхней челюсти) выпячивается вперед. Теоретически «открытое» «е» должно было при таком приеме становиться несколько зажатым. Однако французы так хорошо «кроют», что этого не случается.

Второе — это относительная бедность мимики, которая мне показалась результатом именно этих артикуляционных усилий: если нижняя часть лица занята механическими операциями, она почти не участвует в мимике. Это мое предположение подтверждали наблюдения за Марией Гай, когда она пела на французском языке.

Незначительное количество личных наблюдений (а автор в первую очередь руководствуется ими) не позволяет сделать какие-нибудь общие замечания по поводу вокального искусства французов. Да к тому же можно утверждать,

<Стр. 193>

что «чистокровных» итальянских или французских трупп вообще не бывало. Учиться в Италию устремлялась молодежь разных национальностей из разных стран, и многие превращались в «итальянских» певцов. Так, например,

постом 1909 года в Одессе наряду с знаменитыми итальянцами де Аукка и Класенти выступали поляки Петрашевская и Кафталь, французы Вержер и Жильон, еврей Ландау и т. д.

Прежде всего французы, не в пример итальянцам, уважали автора исполняемого произведения: ни выкриков за пределами нотных указаний, ни излишних рубато, ни передержанных фермат, замираний или нарочитых ускорений французский дирижер никому не разрешал. Твердое знание артистами своих партий со всеми их динамическими оттенками и скрупулезное к ним отношение позволяли дирижеру сосредоточить все внимание на оркестре, а не на погоне за своевольничающими гастролерами.

Попутно должен сказать, что из услышанных мной двух французских артистов, посетивших Советский Союз в начале тридцатых годов, представительница старшего поколения Нинон Валлен — на редкость культурная исполнительница— оставила такое же впечатление. Тенор же Жорж Тилль был уже явно заражен всеми дурными особенностями неоитальянской вокальной школы, вернее, манеры пения, о которой подробно сказано выше. Первая проявляла тончайший вкус в отделке каждого произведения. Второй позволял себе грубейшие выходки и, щеголяя своими прекрасными природными данными, показывал отсутствие хорошего вкуса не только в пении, но и в поведении на эстраде.

<Стр. 194>

Глава IV. ПЕТЕРБУРГ. 1909-1910

Пианист Б. — Народный дом. — Л. М. Сибиряков. — А. М. Давыдов. — Проба, договор и его выполнение. — В. И. Куза .— Дебюты и экспромты

1

Из Киева в Петербург я выехал 19 марта старого стиля в чудный весенний день. Провожавшие меня друзья заполнили мое купе свежими цветами. Тридцать шесть часов спустя Петербург встретил меня пронизывающей до мозга костей сыростью, огромными хлопьями мокрого снега, отвратительным ветром. С Варшавского вокзала до Свечного переулка я ехал по противным булыжным мостовым, в то время как центр Киева был уже вымощен диабазом... Грязно-серое небо, серо-бурый воздух, сотни крестьян, пешком направляющихся со своими мешками и бидонами на рынки, и грохот трамваев навели на меня уныние.

Как мало привлекательной показалась мне столица после солнечного Киева с его гористыми улицами и переулочками, вездесущей зеленью, веселым говором южных народов!

В Свечной переулок я направлялся потому, что там жил пианист Б., к которому у меня было рекомендательное письмо от М. Е. Медведева. Об этом Б. необходимо рассказать как о любопытном и довольно распространенном

<Стр. 195>

в то время типе театрального человека: неудачливого, непременно разорявшегося антрепренера, аккомпаниатора, концертмейстера, рецензента и учителя пения.

Ученик Антона Григорьевича Рубинштейна, Б. подавал большие надежды и готовился стать пианистом-виртуозом. Но вконец испорченный воспитанием мальчишка, он слишком рано стал выступать в качестве аккомпаниатора, стал хорошо зарабатывать, познавать удовольствия жизни и... «положительно не имел времени заниматься».

Б. обладал исключительным терпением и какими-то особыми способностями внушения своих указаний. Став профессиональным аккомпаниатором певцов, он от любого тупицы добивался точного знания любой оперной партии. Были дирижеры, которые его учеников пускали в спектакль без проверки.