Чтение онлайн

Раскрывшееся было невообразимо. Само Небо опустилось до стен из белого мягкого камня, и сосны, превышающие своими размерами все земные деревья, подпирали Его, сгибаясь под тяжестью темно-синей, почти черной кровли, испещренной дырами. Пламя гигантского костра неистово плясало, бросая отсветы на белые стены. За костром возвышалась темная фигура, которую нельзя было не узнать: Великий Устроитель, Великий Даритель, принесший огонь, научивший колоть кремень, строить жилища и охотиться, один из двух Первобратьев. Он был неподвижен. Он ждал. А вокруг ликовали духи и предки.

С появлением безымянных пение стало еще неистовее, казалось, оно взлетело на новую

волну. Духи ликовали. Тайны Рода раскрывались в их пении. Сам Великий Мамонт, выступавший из белой стены, благосклонно взирал на своих новых сородичей, только что извергнутых из его лона. Посвящаемые, один за другим, двигались в священном танце по спирали, сужая круги, приближаясь к Священному Камню, перед которым восседал Великий Устроитель. Странные изменения происходили с посвящаемым, все еще безымянным: тело то уменьшалось до размеров полевки – и черная фигура вырастала, как одинокая гора, выше звезд; то вдруг вырастал он сам – так резко, что кружилась голова и приходилось ее пригибать, чтобы не зацепиться за небесную кровлю. И вот он, безымянный, замер перед Первобратом, чем-то напоминающим отца… Левая ладонь бестрепетно легла на черную от засохшей крови поверхность Священного Камня… Две боли – острая и жгучая – слились в одну, наполняющую тело и душу восторгом. И прозвучал голос: «Ты – Дрого, Разящий Олень!» И навечно врезались в память имена его обретенных братьев: Донго – Терпеливый, Аун – Охранитель, Каймо – Любопытный, Вуул – Белый Волк.

Духи и предки вели вновь рожденных вглубь, туда, где смыкались белые стены, где Соединяющий Миры ждал их, чтобы передать самые глубокие тайны Мироздания, Начало и Конец. Вновь изменилось пение, ритмичный рокот смолк, лишь заунывный, то опадающий, то возвышающийся звук вторил пению и голосу… Дрого замер перед стеной, покрытой множеством кровавых отпечатков левых ладоней – кругами, спиралями… Великий Червь, давший начало Времени, накручивает своим туловом, кольцо за кольцом, гигантскую спираль – и все же вечно кусает собственный хвост!..

– Дрого, сын Арго!

Он приблизился, чтобы опустить окровавленную ладонь в плоскую чашу, наполненную густой темной жидкостью, и запечатлеть на стене свой знак. Искалеченный безымянный палец левой руки стиснуло белое кольцо – дар и знак Великого Мамонта, а в ухо, тихо, но отчетливо, прозвучало Тайное имя, имя, которое не должен знать никто, кроме него самого. Осознав, кто он на самом деле, Дрого затрепетал, хотя теперь казалось: он знает это давным-давно, с рождения… того рождения, самого первого!..

Снова зазвучал ритмичный дробный рокот, зовущий в обратный путь, к костру, к Первобрату и Устроителю, сквозь хаос начала Творения, когда Великий Мамонт разделял своими могучими бивнями воду и сушу… Да, Червь вечно кусает собственный хвост! В этом нет сомнений здесь, где слились воедино прошлое и настоящее, начало и конец, жизнь и смерть. Где духи, первопредки и люди сошлись в одной священной пляске… Все громче, все настойчивее дробь, все пронзительнее звук, все крепче, все быстрее бьют ноги о вытоптанную почву. Пляшут и подтягивают все: духи и предки, живые и мертвые… Вот пляшет молодой веселый Йом, вот старый Гор… А вот, кажется, мелькнуло лицо бедняги Калу, который не сумел вовремя отскочить от разъяренного носорога и был похоронен в своем жилище… А где Maл? Дрого не видел своего наставника, и это смущало. Но думать было не время. Пляска завораживала, соединяла, сливала его, Дрого, в единое целое со всем его Родом детей Мамонта. Бьют пятки в утоптанную землю, и нет боли, и не саднит даже искалеченный палец… Быстрее, сильнее, и еще, и еще, и еще!..

Дрого очнулся в Потаенном доме, он сразу узнал это место по кровле, изученной,

кажется, до последнего сучка… А вот и знакомая щель, теперь в нее пробивался веселый солнечный луч. И лежал он не на жестких колких прутьях, а на свежем, мягком, благоухающем лапнике. Рядом заворочался Каймо. Дрого резко приподнялся и сел. Сладко кружилась голова. Каймо протирал глаза, Аун тормошил Вуула:

– Вставай, лежебока!

А Донго, видимо не спавший уже давно, блаженно лежал, закинув за голову руки, смотрел на Дрого своими светлыми глазами и тихо улыбался. Молодые мужчины возбужденно разговаривали, вспоминая Великую ночь. Скоро придут их братья, принесут им белые одежды, надеваемые только в самых торжественных случаях, и они все отправятся домой, в уже почти забытое и тем острее манящее стойбище.

– А осенью я женюсь! – заявил Каймо. – Мы с Туйей давно решили: и весны не будем ждать!

– Тяжело придется твоей жене, – притворно вздохнул Вуул, – в жару не раздеться – засмеют!

Мужчины дружно рассмеялись. Туули еще в прошлом году хвастал, что они с Туйей, веселой черноглазой девочкой из рода Серой Совы, «трахаются, как взрослые». А была верная примета – и мальчики знали о ней не хуже своих сестер: если девчонка всерьез трахается с мальчишкой, то у нее всю жизнь, еще до родов, будут отвислые груди.

Каймо, однако, смеялся громче всех:

– А я вам все врал! Мы с Туйей только возились – и ничего больше. А пожениться решили сразу, как я только стану мужчиной.

Дрого задумался совсем о другом. Он вновь вернулся мыслями к Последней пляске. Что-то там было… странное. Неправильное…

– Донго, ты вчера видел Мала? Донго помедлил с ответом.

– Нет.

– Вот странно, и я его не видел! – задумчиво произнес Вуул.

– И я.

– И я.

– Да ладно вам, – беспечно сказал Каймо, – узнаем, в чем дело. Придет вождь – спросишь. Ведь Мал – твой наставник.

«Спросишь»… Далеко не на все вопросы можно было получить ответ, и далеко не каждый вопрос можно было задать. Дрого, да и любой из его братьев, хорошо помнил, как ложилась ладонь взрослого на мальчишеские губы, с которых был готов сорваться запретный вопрос. Один такой случай навсегда врезался в память.

Тогда мужчины в очередной раз покинули стойбище перед Большой охотой, и они втроем – Нагу, Туули и проныра Хайси – построили из прутьев свой мужской дом, под кустом, в двух шагах от жилища Туули. Все было как у больших: и лапник принесли, и костерок сложили – вот только огня добыть не удалось, как ни старались крутить по очереди огневую палочку, только дымок, да и тот слабый… Туули самозабвенно колол кремень, Нагу обтачивал острым осколком ветку ольхи – будущее копье. Завтра они втроем пойдут на охоту, встретят и убьют большо-о-ого бизона… И Хайси вдруг заявил:

– А я возьму и уйду сегодня во всамделишный мужской дом! И отец возьмет меня на настоящую охоту! И бизона убью не понарошку!

Ребята над ним посмеялись, а утром Хайси возьми да исчезни! И отец не привел его в стойбище за ухо, как, бывало, не раз извлекал своего пронырливого сынка из разных неподходящих мест! Значит, и в самом деле взял с собой. Теперь уж Хайси посмеется вдосталь над бывшими приятелями, когда вернется с мужчинами, свалит у входа в свое жилье бизонью голову, принадлежащую тому, кто нанес смертельный удар, и скажет своей матери:

– Женщина, возьми нашу долю!

Окончилась охота, и звучали заветные слова, но у жилища Хайси их произнес не он, а его отец. Произнес буднично, безрадостно, хотя добыча была хороша: не бизон конечно, но отличный годовалый жеребец… А Хайси не было нигде. И когда Нагу подбежал к своему отцу, чтобы узнать, что же случилось с его приятелем, – на его губы, опережая вопрос, легла жесткая ладонь, и отцовские глаза смотрели необычайно строго. Больше Хайси не видел никто. И имя его не произносилось. Никогда.