Закон крови
Шрифт:
Так думал Анго, и тяжелый ком ворочался в его груди, и стыдно, мучительно стыдно было за внезапно проснувшуюся в его сердце маленькую девочку, заставившую охотника и воина броситься к ногам этой женщины с криком: «Мама!» С человеческим криком…
И приходили другие мысли.
Его уберегли от смерти и насилия. Как бы то ни было, его уберегли! И только поэтому он теперь – Анго, охотник, сын Мамонта! Человек, с людьми живет, не с лашии. Вот нежится на мягкой постели, не на голых сучьях… Что говорить! А кто уберег? Она! Так, может, иначе она и не могла этого седлать?! Может, и зуботычинами-то стала награждать для того, чтобы ушла дочь! К людям ушла!
А здесь, у детей Мамонта? Как быстро схватывает Лашилла человеческие обычаи! У него так не получалось. Правда, она жила с людьми, сейчас – вспоминает. Вот и нужно, чтобы поскорее вспомнила она человеческое, наше, и забыла тех! Прав отец: он, Анго, перерожденный, должен помочь своей матери. Своей бывшей матери.
Вот еще одно чисто человеческое дело – думать! Никогда прежде, там, не размышлял он – нет, там был не «он» – «она »! – так много и подолгу… Когда вернулся отец, Анго все еще не спал, хотя и притворился спящим.
Вдовы, как могли, приветили гостью, и она им понравилась. Не понимая ни слова, старалась понять, угадать, что от нее требуется; безропотно, с улыбкой, позволила оттереть себя золой и снегом (когда поняла, чего хотят, сама стала изо всех сил трудиться ), дымом окурить, жиром тело намазать. А сколько было возни с волосами – грязными, спутанными, слипшимися! Должно быть, больно было, когда раздирали их, да чистили, да укладывали, а она только улыбалась! И улыбка хорошая, и взгляд хороший, и чуть что – сразу помочь норовит! А глазастая, углядывает быстро! Сразу видать, намучилась, намаялась у этой лесной погани, теперь хочет побыстрее к человеческой жизни вернуться. Вот только не говорит еще, ну да заговорит: сметливая, по всему видать!..
Так болтали вполголоса в этот вечер у своего очага три вдовые подруги. Болтала, впрочем, больше Ола. Лана, по своему обыкновению, молчала и что-то шила, а Эйра время от времени перебивала подругу, чтобы сказать какое-нибудь ехидство. Но не о гостье; видно по всему: Лашилла понравилась даже Эйре.
Ее привели братья-охотники, Дрого принес еду и оленью шкуру и рассказал о том, что было у Колдуна (не все конечно, лишь то, что могут знать женщины ). Ола охала и причитала: надо же – с дитем к этим тварям угодить да дите выходить! А когда узнала, что Лашилла Ойми и Тану спасти пыталась, так и вовсе заплакала в три ручья. Лашилла. «Отбитая у лашии». Хорошее имя! Свое-то узнает, нет ли; быть может, так с временным именем и на ледяную тропу встанет…
Когда охотники ушли, Лашилле дали поесть и устроили на ночлег. Она не противилась (еще бы! сколько ей, бедной, вынести пришлось, сколько перестрадать! ), только улыбалась и кивала: благодарила, как могла.
Сейчас и не слышно ее. Спит. Пусть спит подольше, от человеческих-то лежанок и отвыкла, поди. За столько лет…
Вдовы ошибались. Та, кого называли Лашилла, не спала. И она не отвыкла от человеческих лежанок. До этой ночи она их попросту не знала. Никогда.
Не было детства в человеческой общине, не было женского Посвящения, не было молодого мужа, убитого свирепыми лашии, – все это она начала выдумывать, лежа под кучей хвороста, а главным образом, по дороге в стойбище детей Мамонта. Поданный Арго наконечник видела впервые в жизни и даже не знала, что это такое. Сколько помнит себя, она всегда жила с лашии и была лашии, только не такой, как все. Голой лашии.
Как появилась она, голая лашии, на свет, откуда взялась? Неизвестно: «свободный народ» не имеет не только закона, памяти у него тоже нет. Быть может, и в самом деле похитили ее, только не молодую женщину, а девочку-кроху, и почему-то не съели, вырастили и воспитали. По-своему. А может, и другое: кто-то из их предков много лет назад «согрешил» с длиннотелым, и спустя поколения более сильное начало прорвалось – от лашии-самки родилась голая девочка. И своя, и в то же время ненавистная длиннотелая!
Как бы то ни было, это случилось. Голотелая выжила, голотелая вынесла все: щипки, побои, издевательства. И чем больше она подрастала, тем меньше приходилось на ее долю колотушек. Особенно от лашии-ровесников. Даже они замечать стали: беда происходит с теми, кто слишком уж допекает голотелую. Она поскулит-поскулит – и все. А потом – обидчица на острый сук напоролась, и тоже – ВСЕ! А одну из обидчиц и вовсе не нашли… да и кто бы ее искать стал?
Когда подросла, оказалось: одна она – молодая баба! Сгинули остальные куда-то. Нет их. Тут пошло иное: самцы порычали, потрепали друг друга, а лапу на нее (ну, не лапу конечно, другое) вожак наложил. Хрипун. И тут голотелая себя показала! Вскоре Хрипун вообще отпускать ее от себя перестал, других самцов и близко не подпускал, отгонял своим придыхающим рыком. Мол,вон они, самки, – берите, мне не нужно! А эту не замай! Да только недолго так было. Хрипуну череп камнем проломили во сне. И кто? Молодой совсем, правда, сильный. Только после и его одолели. А потом…
В конце концов поняли все: с голотелой лучше не связываться! Не перечить! Нахрапом полезешь – кончится одним. А так… Кого она выберет – тому хорошо. Другого выберет – тоже хорошо! А если первый рыпаться не будет, – и ему перепасть может, а то и снова первым станет… И в конце концов стали называть ее уже не Голотелая – ОНА! И знали: как ОНА захочет, так и будет! И не противились…
Не было никакого убитого мужа. Откуда же взялась ее дочь – голая, как она сама, не похожая на лашии?
У лашии две главные страсти: еда и похоть, похоть и еда. Но хотя «свободный народ» не стеснен никакими законами, они вечно голодны или полуголодны, а их самки рожают мало, причем слабых детенышей. ОНА же не рожала вообще. Не беременела. Вначале даже радовалась, но потом стала ощущать себя какой-то… неполноценной. Вон, худая, низкорослая самка самым последним самцам достается, а уже снова брюхата! А ОНА… подай она сейчас знак – и самку эту разорвут на клочки вместе с ее отродьем! Да вот только ей-то самой это ничего не прибавит: была порожней, порожней и останется.
Голая лашии догадалась в конце концов: потому и порожняя, что не похожа на остальных! Найти нужно такого же, как сама. Голого. Длиннотелого.
Она знала: длиннотелые неподалеку! Тогда они появились и заставили лашии затаиться. Похищать самок или детенышей у них и не собирались: слишком близко, а их – слишком много! За другим отправилась она тогда, на много дней покинув становище лашии.
Лашии умеют прятаться! Не один и не два дня вылеживала голая лашии рядом со становищем длиннотелых, наблюдая, прикидывая. А потом ушла. За молодым охотником, что любил добывать зверя в одиночестве, жить в лесу в одиночестве… да и среди своих-то жил он в одиночестве!
Он выслеживал оленя, она – его самого. Знала уже: не скоро вернется. Две-три ночи. Любит один. Так и получилось.
Охотник, как и все они, длиннотелые, вырастил Жгучий Цветок и долго с ним играл. Ладонями. Поделился мясом, поел сам. Лег на приготовленный лапник…
Она всегда была умна. И наблюдательна. Пошла бы к нему, да вовремя поняла: даже не прогонит, убьет! Из-за запаха… Весь следующий день, пока он охотился, она телом своим занималась. Чего только не делала: вода, песок, листьями терлась, ветвями – много чего! Она еще и цветы нарвала и в волосы натыкала – не так, как их самки делают, но все равно… А ночью пришла – в самый крепкий его сон. И разбудила…