Чтение онлайн

— Состояние Джона было, безусловно, весьма необычным, особенно временами, и странности усилились в течение последних недель его жизни. Хотя и не самых последних. Странности эти носили различный характер; во-первых, он был абсолютно уверен, что его преследуют. Он, без сомнения, был человеком впечатлительным, однако подобных фантазий раньше у него не возникало. И я не могу избавиться от мысли, что это следствие чьего-то злонамеренного внушения. А ваш рассказ о собственных ваших злоключениях очень напомнил мне то, что происходило с моим братом. Вам не кажется, что между этими событиями есть какая-то связь?

— И одно звено ее теперь стало смутно прорисовываться в моем мозгу. Мне сказали, что ваш брат незадолго до своей кончины написал весьма суровую рецензию на одну книгу, а совсем недавно я, к сожалению, невольно точно так же перешел дорогу автору той книги. И ему, видимо, это очень не понравилось.

— Только не говорите, что его имя Карсвелл.

— Ну отчего же? Именно так его и зовут.

Генри Харрингтон отшатнулся.

— Теперь мне все окончательно ясно. Я должен сообщить вам еще кое-какие подробности. Некоторые замечания Джона навели меня

на мысль, что его заставили — в весьма большой степени против его воли — поверить, что именно Карсвелл является причиной всех треволнений. И вот я хотел бы рассказать вам о том, что, по-моему, имеет самое непосредственное отношение к нашему общему делу. Брат мой был большим любителем музыки и весьма часто ездил в город на концерты. Так, за три месяца до своей гибели, он вернулся с одного из таких концертов и дал мне посмотреть программку, он такие программки всегда сохранял. «Я чуть не потерял ее, — сказал он. — Наверное, нечаянно уронил где-то. Я искал ее везде — в карманах, под сиденьем и так далее — пока мой сосед не предложил мне свою, сказав, что ему самому она больше не нужна. Почти сразу же после этого он ушел. Мне он был совершенно незнаком, такой полный, очень чисто выбритый мужчина».

Несколько позже брат рассказал мне, что в тот вечер, после концерта ему было очень не по себе как на пути в гостиницу, так и в течение всей ночи. Вскоре, перебирая как-то свои программки и раскладывая их по порядку, брат мой обнаружил в той самой (я, кстати сказать, на нее тогда едва взглянул) на первой странице прилипшую сверху полоску папиросной бумаги с какими-то весьма странными письменами, очень аккуратно выполненными красной и черной тушью — надпись показалась мне более всего похожей на древние руны. «Ах, — сказал мой брат, — эта запись, должно быть, принадлежит тому моему полному соседу. И похоже, что она важная, так что ее следовало бы непременно вернуть. Возможно, надпись скопирована откуда-то и очень тщательно; кому-то, видно, пришлось над этими письменами серьезно потрудиться. Как бы мне найти его адрес?» Мы обсудили этот вопрос и пришли к выводу, что давать объявление в газету все же не стоит, а лучше моему брату просто постараться отыскать полного господина на следующем концерте. Оба мы в этот момент сидели у горящего камина: несмотря на летнюю пору, вечер был холодный и ветреный. Листочек, покрытый загадочными письменами, лежал поверх книги. Наверное, сильный порыв ветра приоткрыл дверь, хотя я и не заметил, как это произошло, но так или иначе, сквозняк — а, надо отметить, это был теплый сквозняк — внезапно пролетел по комнате, подхватил листок и швырнул его прямо в огонь. Листок был легкий, тоненький, он вспыхнул и в одно мгновение унесся в дымоход хлопьями сажи. «Ну вот, — сказал я, — теперь тебе и отдавать нечего». Брат примерно с минуту молчал, потом каким-то сварливым тоном ответил: «Ну естественно! И незачем без конца это повторять!». Я заметил, что упомянул об этом всего лишь раз. «Всего лишь раза четыре, ты хочешь сказать!» — и он сердито умолк… Не знаю, видели ли вы ту книгу Карсвелла, на которую писал рецензию мой несчастный брат. Вряд ли вам стоит это делать: сам-то я в нее заглядывал — и до смерти брата, и после. В первый раз мы вместе весьма потешались над ней. Стиль у автора был поистине ужасен — собственно, никакого стиля и не было, — да и безграмотность чудовищная. Ну, а содержание его книги нормальному человеку вообще переварить не под силу: перепутанные греческие мифы и истории из «Золотой книги сказок», прямо соотносимые с обычаями дикарей, существующими и поныне, — все это, разумеется, очень интересно, если умело пользоваться подобной информацией, а вот этого-то Карсвелл как раз и не умел. Он, похоже, одинаково реалистично воспринимал как «Золотую книгу сказок», так и «Золотую ветвь», [3] а из описаний Фрэзера, сказок и мифов выводил нечто среднее, полностью веря собственным выводам. Короче говоря, впечатление книга производила весьма жалкое.

Но после несчастья с моим братом я снова перечитал ее. Лучше она, конечно, не стала, однако на этот раз подействовала на меня совершенно иначе. Я давно подозревал — я ведь уже говорил вам об этом, — что Карсвелл, воспользовавшись то ли внушением, то ли каким-то заклятьем, стал непосредственным виновником случившегося. И действительно, во второй раз его книга как бы продемонстрировала мне зловещие возможности подобных заклятий. Особенно меня поразила одна глава, в которой говорилось о заклятии рунами; оно налагается либо для того, чтобы завоевать чью-то любовь и преданность, либо для того, чтобы убрать кого-то со своего пути, — и, пожалуй, чаще всего именно для последнего… Причем, обо всем этом Карсвелл рассказывал так, словно сам обладал неким вполне реальным опытом применения подобных заклятий.

Не станем тратить время на мелкие подробности; самое главное — я абсолютно уверен (благодаря полученной мной информации), что тот полный человек на концерте и был Карсвелл; я подозреваю — и даже больше, чем просто подозреваю, — что та записка обладала особой значимостью; и я совершенно уверен, что если бы мой брат смог ее тогда вернуть, то, весьма возможно, был бы сейчас жив. А потому я настоятельно прошу вас изложить самые мельчайшие подробности вашего дела.

И тогда Даннинг рассказал ему о встрече в Отделе Редких Рукописей Британского музея.

— Так значит, он вручил вам какие-то бумаги? А вы их внимательно изучили? Нет? В таком случае, с вашего позволения, нам просто необходимо немедленно их обследовать, и весьма тщательно!

Они отправились к Даннингу домой, где по-прежнему не было ни души, ибо обе служанки до сих пор не поправились. Рабочая папка с бумагами пылилась на письменном столе.

Они стали перебирать листки, покрытые торопливыми каракулями Даннинга, и вдруг от одного листка отлепился и порхнул куда-то вглубь комнаты клочок тонкой папиросной бумаги. Окно было открыто, но Харрингтон быстро захлопнул его и вовремя успел перехватить готовую исчезнуть за окном полоску бумаги.

— Так я и думал, — сказал он. — Вполне возможно, это точно такая же штука, как та, что дали моему брату. Вам придется быть весьма осмотрительным, Даннинг; вполне можно ожидать самых серьезных последствий.

Затем они долго совещались. Бумажка была тщательнейшим образом обследована. Буквы на ней, как и описанные ранее Харрингтоном, носили, скорее всего, именно рунический характер, однако ни Даннинг, ни Харрингтон не способны оказались расшифровать надпись, и оба опасались скопировать ее, чтобы, как им казалось, не усилить злую волю, выраженную письменами. Забегая немного вперед, скажу, что конкретное содержание записки осталось невыясненным. Однако оба, и Даннинг, и Харрингтон, были совершенно убеждены, что именно благодаря этой записке его обладатель попадал во всякие ужасные истории, а также — что листок с письменами совершенно необходимо вернуть тому, кто его преподнес, и, более того, единственный надежный и верный способ — вернуть его прежнему хозяину собственноручно. Здесь требовалась особая изобретательность и выдумка, ибо внешность Даннинга Карсвеллу была хорошо известна, так что прежде всего нужно было как-то ее изменить, хотя бы сбрить бороду. Но как узнать, раньше или позже последует коварный удар? Харрингтон, правда, считал, что они могут точно установить день и час возможной трагедии. День, когда состоялся злополучный концерт, был известен: 18 июня. Именно в тот день «черная метка» была вручена его брату. Смерть же последовала ровно через три месяца, 18 сентября. Даннинг также вспомнил, что в объявлении на окне трамвайного вагона упоминался тот же странный срок: три месяца.

— Возможно, — добавил он с безрадостным смехом, — и мне отмерен такой же срок. А точную дату можно установить по моему дневнику. Да, вот: 23 апреля, та сама встреча в Британском музее. Стало быть, получается 23 июля. А теперь, как вы понимаете, мне исключительно важно знать все, что вам будет угодно мне сообщить о том, какие именно беды и неприятности преследовали вашего брата в течение тех трех месяцев.

— Ну конечно. Я прекрасно вас понимаю. Что ж, для него наиболее болезненным было ощущение постоянной слежки, особенно когда он оставался один. В конце концов я перебрался ночевать в его комнату, и ему стало значительно легче, однако брат по-прежнему довольно часто разговаривал во сне. Вам хотелось бы, конечно, знать, что именно он говорил? Однако надо ли углубляться в такие подробности, пока нынешняя ситуация нам еще недостаточно ясна? Думаю, что этого делать не стоит, хотя могу сказать вам следующее: именно в этот период мой брат получил по почте две посылки — обе со штемпелем Лондона и адресом получателя, напечатанном на машинке. В одной оказалась гравюра Бевика, грубо вырванная из какой-то книги; на ней изображена была залитая лунным светом дорога, по которой идет человек, преследуемый ужасным, похожим на демона существом. Под гравюрой сохранились строчки из «Сказания о Старом Мореходе» [4] (которое, как я полагаю, и иллюстрировала эта гравюра) о том, кто

…оглянувшись только раз, Спешит, спешит вперед: Ведь знает он, что по пятам Чудовище идет.

А во второй посылке был отрывной календарь — обычный рекламный календарь, рассылаемый торговыми предприятиями. Мой брат тогда не обратил на него никакого внимания, но я потом, уже после его смерти, взглянул на этот календарь и обнаружил, что все странички после 18 сентября из него вырваны. Вам, возможно, покажется странным, что брат мой куда-то отправился один в тот роковой вечер, однако же дело в том, что уже около десяти дней его совершенно перестало мучить ощущение слежки и постоянной опасности.

На этом их разговор и закончился. Харрингтон, который был знаком с одним из соседей Карсвелла, полагал, что сумеет проследить за всеми его передвижениями. Даннинг же был обязан отныне находиться в постоянной готовности и при первой возможности помешать Карсвеллу осуществить задуманное, а также — хранить листок в надежном, но доступном месте.

Они расстались. Последовавшие за этим недели были, без сомнения, суровым испытанием для нервов Даннинга: вокруг него, начиная с того самого дня, казалось, возникла неосязаемая стена тьмы, которая угрожающе сгущалась, делая недоступными любые возможные пути к спасенью. Впрочем, рядом с ним и не оказалось никого, кто способен был предложить ему какой-то путь к спасению, сам же он был настолько подавлен, что лишился всякой инициативы, и весь май, июнь и начало июля с невыразимым беспокойством ждал весточки от Харрингтона. Однако все это время Карсвелл оставался безвыездно в Лаффорде.

Наконец, менее чем за неделю до предполагаемой трагической даты, которую Даннинг теперь уже воспринимал как конец своей земной жизни, пришла телеграмма: «Выезжает с вокзала Виктория во вторник вечером с пересадкой на паром в Дувре. Не пропустите. Сегодня приезжаю. Харрингтон».

Харрингтон не замедлил явиться, и они тщательнейшим образом разработали план действий. Поезд с вокзала Виктория отправлялся в девять; его последняя остановка перед Дувром была в Кройдоне. Харрингтон должен был выследить Карсвелла на вокзале Виктория и, доехав до Кройдона, найти среди входящих в вагон пассажиров Даннинга, окликнув его, если понадобится, условным именем. Даннинг должен был как можно лучше изменить свою внешность и ни в коем случае не оставлять багажной квитанции с собственным именем на своих вещах, ну и, разумеется, непременно иметь при себе листочек с загадочными письменами.