Заклятие параноика
Шрифт:
«Да когда они съезжают отсюда, сэр, то отправляются по одному адресу, прямиком в ад. Правда, по пути могут иногда задержаться и сделать остановку в Бауэри».
Вы не поверите, но тогдашний Бауэри был совсем не тот, что сейчас. Он служил приютом для бездомных, последним прибежищем для разного рода… нет, даже не людей, неких безликих существ, единственной целью и смыслом жизни которых было раздобыть бутылочку дешевого вина или щепоть белого порошка, позволяющего впасть в долгое забытье. Я отправился туда. В те дни район был застроен десятками ночлежек, милосердно принимавших пьянчужек по ночам, и состоял из сотен закоулков и подвалов, где бездомный мог пристроиться на ночь на рваном, насквозь прогнившем матрасе. Я видел массу людей – все они походили
Ни в тот день, ни на следующий, ни на третий я его не нашел. Прошло две недели, и как-то я разговорился с человеком, который сообщил, что видел похожего мужчину дня три тому назад в меблированных комнатах Диварни.
Я пошел туда – дом находился всего в двух кварталах. Внизу за столом сидел скабрезного вида старик с голым шелушащимся черепом и красными ревматическими глазками. Комната с засиженным мухами окошком, выходившим на улицу, сдавалась по цене двадцать центов за ночь. Я перешел к описанию Генри Броуера, старик слушал и все время кивал. А когда я закончил, сказал:
«Знаю его, мистер. Очень даже хорошо знакомая личность. Но только что-то никак не припомню… Мне, знаете ли, лучше думается, когда вижу перед собой доллар».
Я достал доллар и не успел глазом моргнуть, как купюра исчезла. И это несмотря на артрит.
«Он был здесь, мистер, а потом съехал».
«А вы не знаете куда?»
«Что-то не припоминаю… – пробормотал старик. – Но кто его знает, может, и вспомнил бы, лежи передо мной доллар».
Я достал еще одну бумажку, которая исчезла столь же быстро, как и первая. Тут старик отчего-то вдруг страшно развеселился и засмеялся лающим туберкулезным смехом. Смеялся он долго, а потом вдруг жутко закашлялся.
«Ну ладно, повеселились, и будет, – заметил я. – К тому же вам хорошо заплатили. Так где теперь, по-вашему, этот человек?»
Старик снова расхохотался сквозь кашель.
«Да… уехал… отправился, что называется, в вечное… путешествие, и соседом по комнате у него теперь сам дьявол… Как это вам нравится, а, мистер?.. Помер он, помер… кажись, вчера утром, потому как я зашел к нему в полдень, он был еще тепленький, не закоченел еще, да… Сидел себе прямехонько, точно жердь проглотил, возле окошка. Вообще-то я зашел сказать, что, ежели он не заплатит еще двадцать центов, я его на улицу вышвырну, но не получилось. Так что теперь городским властям платить – за шесть футов земли на кладбище». – И при этой мысли он снова развеселился.
«А вы… не заметили ничего необычного? – спросил я, не осмеливаясь уточнить. – Ну… что-нибудь такое… из ряда вон выходящее, а?»
«Что-то вроде бы припоминаю… Погодите-ка…»
Я достал третий доллар – освежить его память. И эта бумажка, подобно предыдущим, исчезла с невиданной быстротой, однако на сей раз старик уже не смеялся.
«Да, было странное, – кивнул он. – Одна такая довольно любопытная штука. А потому я тут же послал за властями, и их тут поналетело, что мух летом. Я, знаете ли, себе не враг, нет!.. Я всякое видел. Находил тут людей, повесившихся на дверной ручке, умерших в постели, замерзших на пожарной лестнице в январе с бутылкой между коленями и синих от холода, что твой Атлантический океан! Как-то раз даже нашел парня, утонувшего в ванне, правда, то было давно, лет эдак тридцать назад. Но этот парень… Сидел себе, прямой, как палка, в коричневом костюме, при галстуке, эдакий пижон из центра, и волосы еще так аккуратно причесаны. И держал себя левой рукой за правое запястье, да… Всякое видел,
но такого еще не доводилось! Чтоб человек помер, пожимая собственную руку, да…»Я вышел и прошел пешком до набережной и доков, а в ушах все еще звучали последние слова старика. Они звенели в голове, точно заевшая пластинка граммофона: Всякое видел, но такого еще не доводилось! Чтоб человек помер, пожимая собственную руку…
Я дошел до конца пирса и смотрел, как грязная серая вода лижет облепленные ракушками и водорослями сваи. А затем порвал чек на тысячу мельчайших кусочков и бросил в реку.
Джордж Грегсон откашлялся и заерзал в кресле. Огонь в камине уже почти совсем угас – лишь тлели синевато-красные угольки, и в просторную комнату вползал холод. Столы и кресла выглядели как-то нереально, словно увиденные во сне, но уже на грани пробуждения, в тот момент, когда смешиваются видения и реальность. Тлеющие угольки отбрасывали слабый оранжевый отсвет на выбитое в камне изречение под каминной доской: ВАЖНА САМА ИСТОРИЯ, А НЕ ТОТ, КТО ЕЕ РАССКАЗЫВАЕТ.
– Мы виделись лишь однажды, но и этого было достаточно. Я уже никогда не забуду его. И знаете, этот случай помог мне справиться с собственными отчаянием и тоской. Потому как человек, который может общаться с людьми, пусть даже изредка, уже не один на свете… И если ты, Стивенс, будешь столь любезен подать мне пальто, то я, пожалуй, отправлюсь домой. И так уже совсем засиделся.
Стивенс принес пальто. Джордж улыбнулся ему, затем указал на маленькую родинку над левым уголком рта лакея и сказал:
– Нет, сходство все же потрясающее! Вот и у твоего дедушки была в точности такая же родинка, в точности на том же месте…
Стивене улыбнулся и промолчал. Джордж вышел, а вскоре и все остальные тоже разошлись по домам.
Пляж
[21]
Космический корабль Федерации «Эй-Эс-Эн/29» [22] упал с небес и разбился. Спустя какое-то время из треснувшего пополам корпуса, словно мозги из черепа, выползли два человека. Сделали несколько шагов, а затем остановились, держа шлемы в руках и оглядывая то место, где закончился их полет.
Это был пляж, но без океана. Он сам был как океан – застывшее море песка, черно-белый негатив поверхности навеки замерзшего моря в гребнях и впадинах, гребнях и впадинах…
Дюны…
Пологие, крутые, высокие, низкие, гладкие, ребристые. Дюны с гребнем острым, точно лезвие ножа, и гребнем размытым, почти плоским, извилистые, наползающие одна на другую – дюна на дюне, вдоль и поперек.
Дюны. Но никакого океана.
Прогалины, или впадины, между этими дюнами были сплошь испещрены извилистыми мелкими следочками каких-то грызунов. Если смотреть на эти кривые прерывистые линии достаточно долго, начинало казаться, что читаешь некие таинственные письмена – черные слова на белом фоне дюн.
– Проклятие… – выругался Шапиро.
– Ты погляди, – сказал Рэнд.
Шапиро хотел было сплюнуть, затем передумал. Вид этого песка заставил его передумать. Незачем тратить влагу, тут ею, похоже, не пахнет. Завязший в песке «Эй-Эс-Эн/29» уже не походил на умирающую птицу, он напоминал лопнувшую тыкву, чрево которой зияло чернотой. Произошло возгорание, находившиеся с правого борта грузовые отсеки с горючим взорвались и выгорели дотла.
– Да, не повезло Граймсу… – сказал Шапиро.
– Ага. – Глаза Рэнда все еще обшаривали бескрайнее море песка, тянувшееся до самого горизонта.
Граймсу действительно не повезло. Граймс был мертв. Граймс являл собой сейчас не что иное, как большие и маленькие куски мяса, разбросанные по всему багажному отсеку. Шапиро заглянул туда и подумал: Словно сам Господь Бог захотел съесть Граймса, пожевал, попробовал, решил, что не очень вкусно, и выплюнул. Шапиро почувствовал, что и его собственный желудок выворачивает наизнанку. От одной этой мысли, а также при виде зубов Граймса, разлетевшихся по полу багажного отсека.