Закат империй
Шрифт:
— Надо же! — удивился Морена. — А на вид не скажешь. Не было у Альки детства, братва! Фу на франта и быстро жалеть!
— Вот я и говорю — эх, молодость, где ты, — объяснил Альрихт.
— Теперь понятно. Бери бумагу, гросс. С расчетом подкатишь, когда штыри распадутся.
— Чего?
Морена только махнул рукой.
— Что с тебя взять, книгочей. Людского языка не знаешь. О, а чего в библиотеке пусто? Неужто весь грог слакали?
— Больше не наливают, — сказал Альрихт, проталкивая Морену внутрь, а сам остановился на пороге ложи.
Судя по тому, что не только внешняя, но и неудобная внутренняя сторона подковы были изрядно заполнены, за время его последнего отсутствия сквозь дождь проскочило еще несколько коллег.
Вюр
Альрихт звонко постучал по куполу хронодайка. Бестолковое устройство встрепенулось, попыталось сообразить, полночь нынче или полдень, и чего от него, собственно, хотят. Потом неуверенно дзенькнуло уже по собственной инициативе и затихло. Постепенно смолк и шум в ложе.
Альрихт прошел к подиуму и поднялся на свое место.
— Коллеги! — сказал он громко и про себя помолился, чтобы не осипнуть не вовремя. — Коллеги, сегодня мы собрались, чтя традиции и в соответствии со святым Уставом Коллегии, — тут Клеген одобрительно закивал, — чтобы решить один вопрос, а именно: кто из нас и каким числом направится к берегу Рассвета, дабы надлежащим образом встретить его. А из этих избранных — кто именно, коллеги, станет Свидетелем Рассвета с благословения нашего доброго братства, а кто будет назван среди его верных спутников, прилагающих все силы свои к тому, чтобы наш посланник смог совершить все потребное безвозбранно. Так ли это?
— Воистину так, — звучно отозвался Клеген. Альрихт, следящий за ним краем глаза, в который уже раз подивился, что сейчас, во время собрания, старый секретарь по-настоящему красив. Здесь он чувствовал себя в своей стихии, лицо его дышало уверенностью и благородством, а осанка казалась воплощением значительности и компетентности.
— Нет ли у кого из вас дополнений, возражений или иных существенных замечаний, чтобы могли мы руководствоваться ими, переходя к беседе, или отвергнуть их до начала беседы?
Перед лицами сидевших затрепетали огоньки. Постепенно они стали размываться, увеличиваться и менять цвет. Огни сливались и сливались, и наконец, над столом повисла вторая подкова, из света и пламени, повторяющая его форму. И была она густо-синяя, а кое-где даже совсем фиолетовая, что означало полное и безоговорочное согласие. Редкие зеленые огоньки воздержавшихся от суждения совершенно не изменяли общей картины. Альрихт мысленно усмехнулся, обратив внимание на Морену, благочестиво окутавшегося зеленым ореолом. А желтых и уж тем более красных огней не было вообще.
За столом вдруг возникла некоторая сумятица, вызванная тем, что магистр Вельстрем, пошатываясь, встал, выдрался из вежливых клешней Шаддама и опечаленно, хотя и невразумительно, сказал:
— Коллеги, простите, сам — не могу. Вот.
Одним пьяным, но вдохновенным движением он создал точную копию себя самого, только трезвую и спокойную. Копия уселась на место Вельстрема, сотворила перед собой фиолетовое пламя и, кажется, заснула. Во всяком случае, неподвижно замерла. Сам Вельстрем быстро крался к выходу. У самой двери он остановился и виновато сказал:
— В библиотеку. Надо потому что. Я все найду, и диван тоже.
Клеген проводил его скептическим взглядом, поморщился, но ничего не сказал. Альрихт только пожал плечами — дескать, что ж теперь поделаешь?
— Итак, возражений нет, — спокойно продолжил он. — Отлично. Коллеги, я провозглашаю заседание открытым. И пользуясь привилегией председателя собрания, а равно правом гроссмейстера, прошу для себя первого слова.
На этот раз весь стол был фиолетовым, за исключением дерзкого зеленого пятнышка Морены. Альрихт встал и поклонился
ложе.— Благодарю вас, коллеги. Доверие, которое вы оказываете моим словам, согревает меня в наши трудные и ненастные дни. Именно о доверии я и хотел бы сейчас говорить с вашего позволения.
Клеген опять удовлетворенно кивнул. Откинулся в кресле, покойно сложил руки на животе и продемонстрировал уважительное внимание.
— Я полагаю, вряд ли кто-нибудь из здесь собравшихся станет возражать против того, что именно единодушие потребуется нам в эти дни, как никогда, — гладко проговорил Альрихт. — Единодушие, которое является основным и единственным наглядным признаком согласия — будь то в семье, в воинском отряде или в целом государстве. Ничего не может быть страшнее для той группы, которая отправится на восток, чем раскол или нежданное предательство. Когда надо действовать, действовать быстро и слаженно, нет места спорам. А ведь среди нас есть заядлые спорщики, — он тонко улыбнулся, — такие, я бы сказал, записные оппозиционеры, которых вином не пои, дай только внести смятение и посеять смуту. Однако я верю в их светлый разум, верю в их добрую волю, и потому полагаю, что на пути к берегу Рассвета они не станут проявлять свой темперамент. Да, коллеги, я прошу вас сегодня использовать отведенный вам запас склочности до конца, и забыть о ней до конца этого мира. Я не боюсь этого злого слова — «склочность». Есть, есть среди нас такие, кому приятнее всего любой разговор превратить в дебаты, дебаты в диспут, диспут в соревнование по риторике, а соревнование — в скандал, порой переходящий в постыдное рукоприкладство. Я даже позволю себе назвать несколько имен, хотя это и противоречит моим обычным правилам. Но сегодня у нас необычное заседание, коллеги, и вообще боюсь, что обычное нам будет отныне встречаться все реже и реже. Итак, господин Юнай Мегиш, окажите мне любезность, встаньте.
Высокий седой мерв встал, вздымая кустистые брови.
— Извольте, господин гроссмейстер, хотя я не понимаю, что…
— Сейчас поймете, — пообещал Альрихт. — Прошлым летом во время обсуждения некоторых аспектов принципиальной бризантной нестабильности тетраподического базиса Оракулов вы вступили с магистром Нервалем в спор, который в мгновение ока превратился в перебранку, и увещевания господина Клегена не могли вас удержать.
— Так господин гроссмейстер, вы же знаете, как я уважаю господина Клегена, но господин Нерваль…
— Более того, — стальным голосом продолжал Альрихт, — вы позволили себе перевести дискуссию из теоретической плоскости в плоскость, я бы сказал, чисто практическую, а именно: стукнули господина Нерваля в нос и порвали ему воротник. Так?
— Ой, ну так, — неохотно согласился Мегиш.
— Признайте, господин Мегиш, что подобное поведение лишь с большой натяжкой можно признать хоть сколько-нибудь соответствующим этике мастера Искусства. А если в следующий раз вам придет в голову доказывать свою правоту заклинаниями? Да-да, что вы, извините, рожи корчите? Я имею в виду отнюдь не демонстрационные заклинания, а те, которые при надлежащем использовании могут причинить оппоненту физический вред, даже увечья! Не вы ли были пойманы недавно господином Шаддамом в буквальном смысле за руку, при возглашении в адрес господина Кольмина нелестных пожеланий интимного характера, сопровождавшихся знаком Власти?
— Ой, ну было, — краснея, сказал Мегиш. — Погорячился.
— Так вот, господин Мегиш, я делаю вам официальное замечание и предупреждение: вы уже не мальчик и должны понимать сами — до самого конца света все эти ваши штучки следует прекратить! Я требую от вас немедленного обещания перед лицом коллег, обещания держать себя в руках и не расходовать свое умение один бес знает на что! Вы согласны, уважаемые коллеги?
Снова фиолетовый ореол и зеленое пятно Морены. Ох, доиграется этот Морена! Ну, погоди, скотина, я тебе еще устрою пару веселых минут…