Загадочные края
Шрифт:
Забавно.
На мгновение император всерьёз стал решать, не желает ли он сделать её своей любовницей. Жениться – пожалуй нет, давать так много преимуществ семейству Свёернундингов нельзя, там слишком уж много мужчин, причём мужчин боевитых. Но приблизить дочь Сорглана можно. Она чем-то покорила его, может быть, этим своим пением – инстинктивно Гвеснеру захотелось как ценнейшее произведение искусства запереть её голос в своей сокровищнице, чтоб только по его разрешению он появлялся оттуда. Она становилась так хороша и недоступна, когда пела, это могло вскружить голову. Да и других достоинств у девушки хватает. Это редко встречается в женщинах при дворе.
Но в следующее мгновение он вспомнил
Гвеснер встал с кресла, в котором сидел, и подошёл к дочери графа Бергденского. Он смотрел на неё с таким одобрением, что она покраснела.
– Великолепно, моя дорогая. На вас печать благословения богов, Ингрид, – произнёс он торжественно. – Вы одарены сверх меры, а значит, нам полезно будет чаще слушать ваше пение.
– Вы слишком добры, ваше величество. – Дочь Сорглана машинально присела в реверансе, когда же поднялась, вновь наткнулась на ненавидящий взгляд Сианы, как на острие меча, и поняла, что нажила себе врага.
Этот взгляд потряс её слишком сильно, и даже после бала она никак не могла забыть о нём. Она ворочалась в постели, силясь заснуть, но в голову лезли всякие малоприятные мысли. Она думала сначала о Сиане и о том, как та красива, как хорошо, со вкусом одета, как хорошо на её голове смотрелась бы корона, стань она женой императора, а потом о себе, о своём муже, который, должно быть, уже успел истлеть в земле. Нет, она не поверит в это, по крайней мере пока ей не покажут его могилу. А могилу ей не покажут, потому что, даже если его зарыли, то наверняка как попало. А мёртвым она тем более не могла его представить. Она слишком хорошо помнила его живым.
Ингрид представляла себе его голос, его фигуру. Теперь ему было бы уже двадцать шесть, а ещё скоро его день рождения. Будет двадцать семь. Нельзя представить себе, что он изменился. Она вспоминала множество мелочей, связанных с ним – как он резким движением головы отбрасывал назад волосы, как спокойно и даже холодно, едва улыбаясь, сделал ей предложение – он всегда был очень сдержан – как медленно, неторопливо обдумывал каждое слово, когда говорил. Он был особенным, а для неё – самым лучшим. Главное же состояло в том, что он любил её – так, как никто никогда не любил, как редко кто умеет. Он умел любить глубоко, полно, абсолютно преданно, но при этом с неизменным чувством собственного достоинства. Она очень уважала его, пожалуй, даже больше, чем любила. Но и любила больше, чем какого-либо иного мужчину в мире. Только с ним она умела быть по-настоящему счастливой.
Ингрид вспоминала его и плакала, даже не замечая, что плачет. Заснуть она смогла только под утро, даже не заметив, что заснула, и проснулась, не заметив, что спала, потому что нисколько не отдохнула, голова нещадно болела, а глаза слипались. И настроение, понятно, было далеко от лучезарного. Когда Ингрид не высыпалась или когда у неё что-то болело, она чувствовала озлобление и сердилась на весь мир, когда же случалось и то, и другое – в особенности.
Эльгинн принесла ей завтрак и непроизвольно вжала голову в плечи, заметив, что госпожа в дурном настроении. Но Ингрид как всегда поблагодарила её за завтрак и принялась заталкивать в себя еду, не обращая ни на что внимания. Горничная вздохнула с облегчением.
–
Что намечено на сегодня? – спросила Ингрид, отставляя поднос с недоеденным завтраком.– Ничего, госпожа. Только вот Канут, ваш брат, велел спросить, не хотите ли вы с ним проехаться в город. Велел спросить вас и передать ему ответ раньше полудня, потому что иначе он уедет сам.
– Передай ему, что я согласна. – Ингрид поморщилась и приложила пальцы к виску. – Сбегай к Валентину и попроси у него для меня анальгин, если он у него есть.
– Конечно.
Ингрид оделась и вышла в гостиную. Канут уже ждал там, он сидел в глубоком кресле, обитом бархатом, пачкал дорогую ткань грязью, в которой была его куртка, и листал книгу, забытую на столике ещё позапрошлым вечером – её так и не убрали. Когда сестра вошла, он встал.
– Решила всё-таки ехать? – Он оглядел её с ног до головы. – Прекрасно выглядишь.
– Издеваешься? – раздражённо спросила она. – Это после попойки и потанцульки? Ужас… Куда ты хочешь меня везти?
Канут пожал плечами.
– В порт. Хотел показать тебе склады. У меня там дела, но по соседству пару дней назад выгрузили целую груду террианского хлама. Я думал, тебе интересно будет взглянуть.
– Можно подумать, меня только террианский хлам и интересует, – проворчала Ингрид.
Он посмотрел на неё с недоумением.
– Ну, там есть и несколько других интересных складов – с тканями, например, с мехами.
Она, впрочем, уже устыдилась своей резкости и ласково кивнула.
– Да, Канут, конечно, поедем. С удовольствием взгляну и на ткани, и на меха, и на террианское барахло.
В порту, где всегда, даже по ночам, кипела жизнь, Ингрид любила бывать здесь. Хоть и уставшая от многолюдства своего родного мира, она иногда скучала – не по нему, а по прошлому, и эта часть столицы живо напоминала ей некоторые районы города, где она выросла. Надо признать, впрочем, что обычно только рынок мог сравниться по обилию людей с центром её родного мегаполиса, но по рынку Ингрид уже привыкла перемещаться исключительно верхом, поскольку это намного удобней и быстрей – большинство людей не любит, когда их давят, и потому спешат отойти с дороги.
Порт же представлял собой деловую часть города. Здесь хранились товары, здесь их разгружали, переносили, продавали и покупали большими партиями, здесь заключались разного рода сделки, здесь торговали всем чем угодно, в том числе из-под полы. Здесь можно было жить, не выходя за пределы восьми огромных кварталов – есть, пить, ночевать, работать и развлекаться, а потом покинуть город на любом из ожидающих у пристани кораблей, не побывав ни во дворце, ни на рынке, ни в пригородах, ни на тех улицах, где стояли особняки знати и богачей.
В портовой части города не имели значения титулы и знатность – только деньги, и тот, кто мог заплатить, пользовался уважением и всеми благами жизни.
Сперва Канут отвёз Ингрид на склад мехов – один из множества – и пока она бродила между огромными стопками полностью или частично обработанных шкурок, он улаживал какие-то дела с хозяином склада. Ингрид слышала, что запасы отца, которые он привёз в столицу, дали хороший доход, и большую часть мехов удалось продать даже дороже, чем ожидалось, но не знала, с кем и как договаривались Сорглан и Канут – её в эти дела не посвящали, да и интересно ей не было. Она краем глаза следила за братом – он разговаривал с хозяином склада спокойно, должно быть, о торге речь не шла – но и пушистый товар разглядывала с интересом. Гладила шелковистый мех, подставляла под лучи солнца, падающие в окошки, любовалась переливами, но, в общем-то, отнеслась равнодушно. Неплохо, конечно, закутаться в меха, но для этого ей нужно не покупать их, а просто попросить у отца.