Зачистка территории
Шрифт:
Тогда Шурик ударил парня в рыло, а тот – Шурика, и они начали драться. Мы хотели помочь Земскову, но подбежали те парни от клуба и не дали нам вмешиваться – пусть махаются один на один. С ними мы драться не стали, потому что и они не начинали, и дрались только
Земсков и тот парень, который попросил его закурить. Драка особо ничем не кончилась, потому что они быстро устали и разошлись, хотя оба с фингалами. Когда мы отошли достаточно далеко от поселка, нас догнали запыхавшиеся знакомые ребята из девятого класса нашей школы.
Они рассказали, что их у клуба только что хотели избить, но они убежали.
Вечером тот приставучий паренек появился уже у нашего клуба вдвоем еще с кем-то из Ремизы, и мы их втроём избили. Потом мы сами убегали от какой-то большой враждебной компании –
На следующий день в школе сидели, обсуждали свои похождения. Я все время оглядывался на Нее, а Она на меня совсем не смотрела.
Тогда на истории мы сели с Олегом на первую парту у окна. Хрен
Хреныч что-то там говорил, а мы в неге от солнца, светившего нам в затылки, и от жажды мечтали о том, чтобы в школьных батареях вместо воды текло пиво, и к каждой парте подходил бы краник, и тогда по ходу урока можно было бы вполне пропустить пару кружек холодненького. Потом было военное дело, и мы на перемене высунули в окошко, которое находилось над самым входом в школу, пулемет
Дегтярева и как бы простреливали всю улицу. После уроков пошли к клубу, стояли там на ступеньках. Подошел Лепа, начал приставать и требовать денег. Я сказал, что денег у меня нет, он сказал, а что если обыскать, тут подошёл отходивший Олег и огрызнулся на него.
Лeпa пригласил зайти в клуб поговорить. В клубе в фойе никого не было – абсолютная пустота, и мы Лепу сильно избили, а он как-то даже не очень сопротивлялся, но когда мы вышли, нам стало немного не по себе, что он вдруг он соберет кодлу и отомстит нам, но потом подумали: кому нужно было бы мстить за Лепу? Вообще, сколько я помню, мы всегда боялись, что вот сейчас-то сможем их избить, но потом нас поймают большим числом народа, но никогда реально не видел, чтобы кого-то поймали. Потом я пошел домой обедать. Мать уже ушла с обеда на работу и оставила мне записку, что есть, и суп в кастрюле, накрытый одеялом. Гости наши уже уехали. Я поел супа и пошел во двор. Там лег на только что распиленные дрова и нюхал запах опилок. И никого из ребят мне видеть не хотелось. Потом какая-то тень заслонила мне солнце и, когда я открыл глаза, то увидел, что это была Она. "О-о-о!" – только и сумел я сказать. Я пригласил ее к себе, и все боялся почему-то закрыть дверь на крючок. Мы пошли на веранду, я принес магнитофон, слушали музыку, смотрели друг на друга, и я не знал, что делать и о чем с Ней говорить…
(Дальше неизвестно, что было – с полстраницы все очень плотно зачирикано – ничего не понять. Даже сложно представить. Была ли интимная близость, что маловероятно, или попытка близости, и о чем они там говорили. Если я пытаюсь вспомнить себя в том возрасте – голова была забита всякой чушью, какими-то сейчас кажущимися смешными и несущественными проблемами, отношениями с друзьями-товарищами. Но на тот момент все это казалось очень важным).
…Она ушла, я проводил ее до автобусной остановки, посадил в автобус. Вернулся – запах весны в окна. Я выставил магнитофон на подоконник и включил музыку на полную громкость, чтобы все тоже наслаждались. Впрочем, скоро сосед заорал со двора – это был
Корякин. У нас с ним неприязненные отношения. Он поймал меня однажды, когда мы подсматривали в бане. Там его жена мылась, а он ее встречал. Жена у него довольно красивая.
На следующий день я проснулся в пять часов утра и поехал на велосипеде к стройке новой школы, спрятал велосипед внизу и по лестнице залез на крышу. Тут начало вставать солнце. Вокруг расстилался необыкновенный спящий мир. Она тоже где-то там спала. Я поехал к Ее дому с банкой
краски и под окнами на асфальте написал по-английски "A love you!" и нарисовал цветочек. Никого вокруг не было. Утренний аромат, пение птиц. Ее окошко на втором этаже было задернуто шторой. Она там спала. Прохлада утра. Цветущая черемуха.Приехал домой, проверил надпись по бумажке – оказалось: там ошибка!
Уже народ стал просыпаться – кто-то протопал по переулку. Я лег в прохладную постель. Минуту еще держался, чтобы не заснуть. И вдруг подумал: такого счастливого утра уже никогда больше не будет, потому что все, что происходит, бывает только один раз в жизни и каждый день в этой жизни – единственный и неповторимый…"
В любом возрасте важно быть собой, но в 16-18 лет ты еще сам не знаешь, кто ты есть на самом деле. Другие могут знать, но ты сам не знаешь. Отсюда это надевание чужих масок, подражание авторитетам. В этом возрасте люди еще не знают, что измениться невозможно. Каким ты родился, таким ты и будешь всю жизнь. Можно, конечно, надеть маску, но измениться уже нельзя. Маски же часто спадают в самое неподходящее время. В приведенном отрывке из дневника, или точнее дневниковых записок, мы видим глупые шутки, весенние драки, но при кажущейся внешней бессмысленности существования видна и напряженная внутренняя работа, и первая любовь. Они любят, играют на гитарах, поют песни, учатся жить. Мы были такими же".
Впрочем, это исследование о дневниках Иван Сергеевич так и не закончил: дело оказалось нудное и плохо поддающееся научному анализу. Кроме того, на свет уже появились сетевые дневники – блоги.
Личная жизнь начала выворачиваться наизнанку.
В современной истории России время исчисляется в понятиях "до войны" и "после войны". Историки, вооруженные "передовым методом диалектического материализма", определяли войну как некую форму разрешения накопившихся в капиталистических странах социальных противоречий, борьбы за рынки сбыта и территории, попыткой реванша
Германии за поражение в первой мировой войне. Бабушка же Ивана
Сергеевича воспринимала войну как некий мор, настигший Россию за разорение храмов и потерю ею истинной веры. Кто-то рушил церкви, рубил иконы, а кто-то просто молча смотрел на это дело. Бабушка говорила, что если там у кого-то, казалось бы, будто из ничего возникают серьезные, то может быть, у него отец в свое время жег иконы, мы-то с вами этого не знаем – а Бог знает! Это был тяжелый грех. А наказание за грех, как известно, смерть. А сын за отца, да и за деда и за весь свой род всегда отвечал, отвечает и отвечать будет. Так сделано природой. Товарищ Сталин, когда сказал, что не отвечает, лукавил – у него всегда все за все отвечали.
А еще бабушка была почему-то абсолютно уверена, что икона казанской Божьей Матери, которая находится в Ватикане, ненастоящая, потому что будто бы точно знала, где находится настоящая. Вот-вот она должна объявиться. Иван Сергеевич однажды спросил, как вообще отличают настоящую от ненастоящей. На это был ответ: "Надо самому увидеть – тут же сам и поймешь! Ни эксперты, ни лупы здесь не нужны".
Но как ни восхваляй заслуги Ивана Сергеевича Махнова, справедливости ради следует сказать, что в современном его виде музей был создан благодаря именно Даше Морозовой, а деньги на это выделил местный олигарх и некоронованный хозяин города Альберт
Мамаев. Надо сказать, Даша поначалу пыталась сама о чем-то договориться с администрацией города, но все ее попытки общения с чиновниками напоминали разговор немого с глухим. Напрямую никто ей не отказывал, но никто ничего и не делал. В глазах чиновников она читала скуку и немой вопрос: "А я-то что с этого буду иметь?" При этом все мужики откровенно раздевали Дашу глазами, вгоняя ее в краску. Она не знала, что и делать.
Даше запомнилось, как однажды в какой-то уже "дцатый" раз она отправилась туда с бумагами, опять вернулась ни с чем и, расстроенная, стояла у входа в здание администрации. В это время оттуда вышел, а точнее сказать вывалился мужик с красным как из бани лицом, в заметно непривычном ему костюме в косо завязанным галстуке, нервно закурил. К нему подошел другой, видимо, его товарищ и тоже совершенно "колхозного" вида.