Чтение онлайн

Рядом — Анохин. Простой такой, худенький, очень скромный. Сергей Николаевич Анохин! Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель СССР. Ну, о нем-то Георгий, конечно, знал. Все ли, о чем он слышал, было так, как на самом деле, в этом он разберется позже, когда сам сможет определить, где почти непостижимая реальность работы летчика-испытателя смыкается с легендой, где достоверность, похожая на сказку, незримо переходит в домысел.

А они не нужны, никакие домыслы, когда говорят о Сергее Анохине.

Есть у авиационной медицины целый ряд незыблемых критериев для оценки пригодности человека к летной службе. Коротко

говоря, он должен быть абсолютно здоров. Каждый год летчик проходит через «чистилище» с таинственным, ничего не говорящим непосвященному названием ВЛК. ВЛК — значит, врачебная летная комиссия. Из кабинета в кабинет переходит летчик; терапевт, хирург, невропатолог, окулист, отоларинголог замеряют пульс и давление, проверяют слух, мускульную силу, рефлексы. В бесчисленных графах медицинской книжки появляются лаконичные записи. «Норма», — пишет один специалист. Другой ставит просто «N». Это одно и то же. Внизу колонки вместо традиционного «итого» появляется «к летной службе годен», иногда — «годен без ограничения». Без такого заключения летчик перестает быть летчиком.

Так каждый год. Без скидок. Ведь цена врачебной ошибки, поблажки — жизнь. Скажем, если у человека слабое зрение, он способен читать в очках. Летать в очках нельзя. Их может сдуть или сбросить с переносицы в аварийной ситуации, как раз тогда, когда нужна особая зоркость, чтобы посадить машину. Нужна она и в обычных условиях. «Смотреть в оба!» — закон для авиатора.

А у Сергея Анохина через лоб наискось — черная повязка. Он потерял глаз в испытательном полете на заведомое разрушение самолета в воздухе. Этот эксперимент был необходим для того, чтобы никогда ничего подобного не происходило с серийными машинами, обладающими громадной скоростью.

Внешне все выглядело буднично: пилот занял место в кабине, помахал рукой друзьям, собравшимся на стоянке, и вырулил на старт. Не было ни напутственных речей, ни советов, как беречь себя и машину. Все хорошо понимали, какую задачу будет решать в воздухе Сергей Анохин, знали, как тщательно он готовился к полету. Лучше всего о возможном исходе эксперимента было известно самому летчику. Он произвел все необходимые расчеты, определил последовательность действий, чтобы этап за этапом подвести машину кроковой черте.

Программа эксперимента была выполнена со скрупулезной точностью. И когда летчик покинул с парашютом уже рассыпавшуюся на куски машину, на земле по его подробным радиодонесениям знали очень многое о сильных и слабых элемента конструкции самолета.

А потом Сергей Анохин составил блестящий отчет, в котором тонкая наблюдательность сочеталась с точным математическим анализом каждого явления, возникшего в этом необыкновенном полете. Мужество летчика-испытателя обогатило авиационную науку, привело теоретические расчеты в соответствие с практикой. Но самому герою события эксперимент стоил глаза.

Для любого летчика это катастрофа, безоговорочная потеря любимой профессии. Для любого, но не для Сергея Анохина. Он остался в строю, продолжал испытывать в воздухе крылатые машины. И не этот ли подвиг, один из многих, совершенных им, является самым удивительным своей неповторимостью?

Вот с какими людьми встретился в тот памятный день Георгий Мосолов.

Потом он познакомится с жизнерадостным Владимиром Ильюшиным, с плотным, крепкого сложения, Константином Коккинаки, с Марком Галлаем — летчиком и кандидатом

наук, которого друзья называли ходячей энциклопедией, с Петром Остапенко, своим будущим учеником; близко узнает Георгий и лауреата Государственной премии Григория Александровича Седова, замечательного мастера летного дела, хорошего товарища.

Разные это люди. У каждого своя ярко выраженная индивидуальность. Но всем им присуще общее глубокая любовь к авиации. Сколько сделали они для нее! Сколько машин испытали в воздухе, сколько раз вступали в единоборство с опасностью и побеждали даже тогда, когда, казалось, человек уже бессилен, когда не оставалось никаких шансов на успех! Но если бы кто-нибудь спросил у них, хочется ли им переменить профессию, они, вероятно, просто обиделись бы.

Работать рядом с ними, жить одной жизнью, одними заботами и самому вносить вклад в создание новых крылатых машин было для Георгия большой радостью. Начался новый этап в его жизни.

Летная комната… Здесь они собираются каждое утро. Ярко ли светит солнце, идет ли дождь, холод за окном или жара — они здесь. Всегда здесь. Или почти всегда. Так уж повелось: здесь все, кто не в воздухе.

Динамик на стене не молчит. Он тоже трудяга. Из него непрерывно слышно на разные голоса:

— Я — пятнадцатый, задачу выполнил, разрешите посадку.

— Пятнадцатый, посадку разрешаю, — отвечает дежурный с КП.

— Я — сорок пятый, выполняю площадку. Высота — семнадцать тысяч.

— Сорок пятый, вас понял. Докладывайте результаты.

Кто-то передает данные о работе двигателей, кто-то запрашивает температуру на высотах, разрешение пробить облака…

Летная комната — это резиденция летчиков-испытателей. Здесь они работают, здесь и отдыхают. После полета они возвращаются сюда со шлемофоном и кислородной маской в одной руке и полетным листом в другой. Вешают шлемофон, звонят инженеру. Если повторный вылет в скором времени не намечен, снимают куртку, высотный компенсирующий костюм. Потом обсуждают полученные результаты, по телефону сверяют данные о температуре на высотах, составляют отчеты. Они трудятся!

О чем только не говорят в этой комнате! Ее стены слышали рассказы о счастливых полетах и вынужденных посадках; споры о достоинствах тормозного парашюта и недостатках в системе дожигания топлива; об аэродинамических коэффициентах и… о концерте Святослава Рихтера в Большом зале консерватории, — о картинах Айвазовского и удачах или неудачах любимой футбольной команды… Здесь велись разговоры о творчестве Шолохова и Хемингуэя, Ремарка и Симонова… Говорили о летчиках и самолетах других конструкторских бюро, о детях и школах, статьях, опубликованных в «Известиях», и чемпионах мира по хоккею. Здесь говорили все и обо всем и никогда равнодушно.

Интересный народ испытатели. Порой их трудно понять, где шутят, а где всерьез говорят. Как-то Георгия спросили:

— Вон видишь ту машину?

— Вижу. А что?

— Как зовут ее, знаешь?

— Ну, МиГ!

— Правильно, МиГ. А еще Люська она. Люська! Понял?

— Почему Люська?

— Вот чудак! Имя ей такое дали. На ней Костя Коккинаки летал. Любил он ее. Ох, как любил! И было за что. Она никогда не подводила. Слышал я, он на полном серьезе говорил одной машине, которая его чуть не стукнула: «С Люськи бы, дрянь такая, пример брала, у нее золотой характер»…