За огнями маяков
Шрифт:
— Сейчас вы сказали, что надо посадить кого-то из нас. Но я бы сказал надо прежде хорошо разобраться. Вот пришли вы к нам, милиция. Руководство. Значит, позавчерашнее событие дошло и до вас. Значит, вы и о нас вспомнили. А пока мы не поднялись да не расправились с нападающими, нас и не замечали. А ну-ка, ребята, которым попало от здешних хулиганов, встаньте да выйдите сюда, чтобы президиум на вас поглядел. Давайте, давайте, — помахал он рукой.
Вышли пострадавшие в педучилище, трое во главе с Валерой Беляевым, вышли другие — набралось около десяти человек.
— Сибирцев Олег! А ты чего не выходишь? Тебя, что ли, не порезали? Вставай и выходи тоже сюда, чтобы и тебя видели.
— Его ограбить хотели! — кто-то крикнул не к месту.
— У него денег нету, а то бы дал! — кто-то еще хихикнул знакомым смешком.
— Дак нарвались на его кулак! — брякнули вовсе уж некстати.
Под
— Здесь у нас нету ни отцов, ни матерей…
— …Никто нас не защищает от нападений, даже милиция…
— А кончилось терпение у ребят, и они поднялись, тогда и вы пришли…
— Приходите к нам лучше на вечер отдыха — увидите, что у нас здесь полный порядок.
— Потому что ребята дисциплинированные…
— А уж за себя они постоять смогут, так что лучше не нападать.
Неожиданное участие девушек в разговоре повернуло все собрание в новое русло. Не изменило направления даже и подхалимское выступление комсорга Турдакина: «Сняли бы форму, чтобы не позорить наш техникум…» Подполковник из Молотовского отделения завершил собрание:
— Ну, что ж, ребята, картина ясная: на вас напали — вы ответили. Но это ведь что? Это самосуд получается! Никто из вас ни разу не обратился в милицию с жалобой.
— Мы не так воспитаны! — бросили из середочки в пику начальнику, и парни заржали самодовольно.
— А ведь получается-то, — продолжал милиционер как ни в чем не бывало. — Получается по пословице: дитя не плачет — мать не разумеет. Что на вас нападают на улицах, не знают ни ваш директор, ни замполит, ни даже секретарь комитета комсомола! Нет, так дело не пойдет. Если уж воспитаны по-другому — ну, придется… перевоспитываться! — Закончил выступление со смехом.
Смех начальника милиции был добрым знаком. Собрание облегченно вздохнуло.
7. Грязный бой
Приехали ребята не только из Сибири, но и из Татарии, из Воронежа, Хабаровска, Владивостока. Были даже из Казахстана и Киргизии. Многие из обучавшихся в ремесленных училищах успели постоять за станками, выполняя фронтовые заказы. Иные из них, городские, не знавали ни красот леса, ни степи, ни гор, были привязаны к одному городу. К ремесленному училищу, к заводу. Зато умели на улицах защищаться, а на работе коллективно бороться за свои права. Не выделялась из этой братии и девятая группа, в которой обучался Олег. Снабжены они были всем необходимым для жизни и учебы: бесплатным общежитием, одеждой, трехразовым питанием. Труд же, бесплатный труд учащихся был возведен в высший ранг. Привозили в техникум дрова и уголь, по графику дежурили в кочегарке, в столовой, убирали снег, подметали двор. За отпуск костей для столовой заготовляли мясокомбинату дрова. Убирали в поле картошку, копали траншею — тир для упражнения в стрельбе. Высаживали деревья в городе и участвовали в исполнении каких-нибудь непредвиденных дел. Зато каждое лето, снабженные сухим пайком и литерами на бесплатный проезд, уезжали на каникулы домой: в Татарию, в Сибирь, на Дальний Восток.
Уфа была уютным городом, парни и девушки легко в ней ориентировались. Рассмотреть же ее красоту — реки Белую, Дему, Уфимку, омывающих заселенное плоскогорье с трех сторон, не каждый удосужился. Мешала и некоторая удаленность этих рек, и стеной подступающий к городу лес. Не рассмотрели они и уходящего на три стороны света заречья с заливными лугами и перелесками, не стояли завороженные над нерукотворной этой красотищей, когда-то избранной русскими проходцами и казаками для построения города. Не представился случай и побродить по дорожкам высоко вознесенного над рекой Белой городского парка с висячим мостиком, откуда далеко просматриваются первозданные красоты. Занятые работой и ученьем, парни и девушки видели только то, что было перед глазами: свой техникум на возвышении, мастерские рядом, в разрушенной церкви, внизу, вблизи станции, — паровозоремонтный завод. И, понятно, — общежитие, баню и театр оперный. Общались свои со своими, чужие были как из другого мира, даже приходящие в клуб городские девушки…
Общение Олега Сибирцева было несколько шире. Боксерами спортивной школы были студенты институтов и техникумов, школьники старших классов. Состязались здесь же, чаще в Доме офицеров, где занимались. Весной и летом в парке Луначарского проводился «открытый ринг» с широкой информацией по городу. Выступающим платили: за победы больше, за поражения меньше. Желающих померятся силами было много. Взвешивание участников проводилось в летнем театре. Собирались группами,
радовались встрече со знакомыми, пожимали друг другу руки, острили, шутили. Ожидали очереди взвеситься. Так было и сейчас. До Олега доходили голоса одной из групп:— Так ты в полусреднем весе! — удивлялся боец.
— Ка-анещно, — отвечал другой, растягивая гласные и смягчая шипящие звуки.
— А Сибирцев ведь тоже… Его ты не боишься?
— Ще его бояться?
— Он же сажает на задницу.
— Да ще мне Сибирцев?! — вспылил парень голосом Юрки Ерыгина. — Уделаю я его, в рот меня… Он — железнодорожник, мы их скоро убивать будем… Они же напали… Не на тех напали!
Ерыгина исключили из техникума физкультуры за хулиганство: как-то вечером на танцах ему не понравился один парень. Он ударил его так, что того положили в больницу. Выделялся он копной серых волос, редкими зубами и татуировкой. Поговаривали, будто промышлял он грабежом на дорогах. Пришел в секцию бокса, к Генриху Михневичу, тот взял его. Обрадовался, что плюха у того готовая, что сила есть. И, кажется, не робкого десятка: смелость ли, наглость ли в его глазах прочитывалась, и, казалось, этот не спасует перед противником. Преподанные уроки бокса он усвоил скоро и бил сильно, особенно крюком слева, и радовал тренера первыми своими победами: «зарубил» одного ветерана, победил другого. И молва заходила о нем: растет на глазах…
Олег молча взвесился, внимательно посмотрел на этого хулигана. Оделся и ушел. Угрозы Ерыгина застряли в нем и то и дело напоминали о себе. Разрешить проблему можно было только одним способом — боем.
Спорт делает человека здоровым и сильным, помогая ему в жизни. Кто из учившихся в школе не усвоил этой истины? В глухой Сибири, однако, у сверстников Олега о спорте сложилось понятие, как о чем-то далеком и нереальном. Коньки, лыжи, санки куда ни шло. «Полезное дело», — одобряли старики эту ребячью увлеченность. Еще плаванье, лапта, прятки — ну, это игра, отвлечение от уроков, от книг. И общение с товарищами, и радость ребячьей жизни. В забавах и играх не было ничего целенаправленного, были они только развлечением. Но бокс… Его даже не относили к спорту, о нем знали немногие и совсем мало. Был он легендой, неким таинством, делавшим человека умелым и сильным. Олег занялся этим «таинством» и увлекся, как увлекаются искусством: не жалел себя и времени. И захватили его выступления, соревнования. Работал над повышением мастерства, усваивал приемы товарищей, высматривал секреты, демонстрировал на ринге свое наработанное. Это был труд, схожий с репетициями актера. Тренеры менялись, приходили и уходили. Боксеры тогда занимались без них: учились по книгам Непомнящего, Градополова, Денисова. Учились и друг у друга.
И вот услышал он брань своего вероятного противника, Ерыгина этого, крайне удивился его нетоварищеской злости. И хвальбе преждевременной.
В первом бою они не встретились. Ерыгину достался обстрелянный, но мало тренированный Халиков. В злой схватке он «зарубил» Халикова, выиграл бой с явным преимуществом. Сибирцеву достался молодой боец из авиационного института; не прибегая к сильным ударам, он переиграл парня по очкам.
И вот в сиреневых сумерках сидел Олег со своим другом и однокашником Гошей Цаплиным на садовой скамейке. Дожидался выхода на ринг. С открытой эстрады, где шли бои, доносились гул и крики болельщиков. По вечернему парку разносило голос радиоинформатора: «Следующая пара… Приготовиться следующей паре…» Скамья и дорожка освещены светом эстрады. Олег, шелестя фольгой, разворачивал подаренную ему Гошей плитку шоколада. На дорожке показались парни во главе с Ерыгиным.
— О, шоколад! — Ерыгин протянул руку, вместе с серебристой оберткой захватил часть оголенной плитки. — Надеюсь, мне-то уступишь половину?
— Надейся. Раз уж ты захватил… — Олег пошевелил рукой, плитка щелкнула, разломилась пополам, часть ее осталась в руке Ерыгина.
— Вот спасибо! — Ерыгин оскалился, сопровождающая его компания заржала на весь сад и, вместе со своим предводителем, проследовала по дорожке дальше.
— Поделились, значит, — Олег держал остаток шоколадки на ладони. Он разделил его пополам с Гошей Цаплиным. Встал, потянулся и, выдохнув из себя воздух, спортивным шагом пошел по дорожке. Завернул к озеру, сверкающему поверхностью, как зеркалом, отражающему в глубине своем небо с загоревшимися звездами. Вприпрыжку спустился к воде, так же легко подскакивая, поднялся на дорожку. Прыгал вверх и в стороны, упражнялся в спринтерском беге. В глубине парка, вдали от посторонних глаз, делал специальные упражнения, проводил бой «с тенью». Разгоряченный, с бусинками пота на лице, по ступенькам взбежал в раздевалку, где уже его поджидал верный товарищ и секундант Володя Карякин. Надевал туфли, бинтовал руки, бил по лапам — делал все, что полагалось перед боем.