Чтение онлайн

— Гош, а я ведь думал, в той стороне у нас восток. А, гляди, зорька вечерняя… — С удивлением Олег указал на этот удивительный феномен.

— Все находится на своих местах, — изрек белобрысина, Гоша этот, величайшую мудрость. — На востоке всегда всходило солнце, на западе садилось. А вообще-то, как твое настроение? — неконкретно как-то он поинтересовался.

— Город замечательный, настроение — под стать городу! А как ты думаешь, ребята уже прибыли на Русский остров?

— Пожалуй, едут еще.

— А как думаешь, девчонки там собрались или нет?

— Вот… Заносит тебя… Ну, пришли ребята на Русский остров. Ну, собрались девки в компанию — чего им не собраться! А ведь я тебя о другом спрашиваю.

— Ну, дак это само собой! Когда парни пригласили переночевать да поужинать — у меня аж засосало под ложечкой. С тех пор и соображаю: где заправиться?

— И что надумал?

— А вот что надумал. Проходили мы мимо одной пельменной. Там еще цыган пел…

— Тебе все хихиканье, а я серьезно.

— Дак куда еще серьезнее: чем не еда — пельмени? Думаю, нам и цыган не помешает.

— О! А ты знаешь, сколько слупят за этого цыгана? А сколько у нас с тобой осталось, знаешь? — Гоша сощурил глаза.

— А сколько? — Олег покосился на Гошин внутренний карман, где лежали их общие неприкосновенные запасы.

— Только дотянуть до Южно-Сахалинска. А ведь до него еще поездом надо.

— И хорошо, Гоша, там подъемные выдадут.

Олег был уверен, что в Южном их ждут как пирога из печки. Гоша молча соображал и прикидывал, к этому обязывала его должность начхоза. Восьмидневная дорога со скудным питанием заставляла думать о горячей и какой-нибудь необыкновенной пище. Ну, пельмени-то тут подошли бы как раз. Да и послушать бы этого цыгана — отключиться бы от всего на свете: от дороги, от того что ждет впереди. И забыть бы о своих тревогах.

Такие вот соображения привели их к стоящему на перекрестке улицы с вздымающимся в гору переулком старинному одноэтажному кирпичному дому с высоким крыльцом. Сверху, над дверью, привлекает внимание прохожих подсвеченная лампочкой фирменная надпись: «СИБИРСКИЕ ПЕЛЬМЕНИ». Из приоткрытых оконных створок слышались звуки плачущей скрипки. Миновав тамбур и прихожую, друзья очутились в освещенном роскошной люстрой зале. Встретила их барышня в белой шелковой кофточке, черной юбке, с белым же, расшитым кокошником на голове.

— Проходите, молодые люди, вот свободный столик. Сейчас я вам принесу меню.

В звуки скрипки врывался громкий, с надрывом баритон немолодого уже, здорового и крепкого на вид, подгулявшего цыгана. Не выходя на пятачок эстрады, где музицировал на скрипке молодой человек в очках, возможно, студент какого-то учебного заведения, цыган один восседал за квадратным столиком, широко расставив ноги и раскинув большие руки, то и дело вздымаемые кверху от избытка чувств и душевного потрясения. В этом гудящем, хоть и не целиком еще заполненном зале цыган первым бросался посетителям в глаза и, нет, не выпадал из поля зрения, пока человек не уходил из пельменной. Очкарик заиграл знакомую с детства душещипательную воровскую «Мурку» — о сгубленной преступной «малиной» красавице. Склонив голову, цыган насупился, было видно, что такие мелодии ему не по душе. Но руки его, словно сами по себе, стали вздрагивать в такт музыке. И в неиссякаемый гул хмелеющих посетителей, и в мелодичный звон бокалов и рюмок, и в сдержанную мелодию скрипки вдруг ворвался надрывно-трагический голос пожилого цыгана:

Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая!

Здравствуй, моя Мурка, и прощай:

Ты зашухорила всю нашу малину —

И теперь по блату получай!..

—

Гоша углубился в изучение меню. Салаты, биточки, бефстроганов, прочие гуляши — это все пропускал, как ненужное. Остановился на пельменях. Они были трех видов: с бульоном, с уксусом и со сметаной, но суть их была едина: они оставались мясными пельменями. Гоша сглотнул слюну… Взгляд его сместился в правую часть листка, где пропечатана цена каждого блюда. На один только миг. Потом опять возвратился туда же, надолго. Проводя в голове какие-то сложные расчеты, шевелил он густыми бровями, слегка приподнимая их, и, в конце концов, присвистнул.

— Тряхнем мошной, Гоша! — Олег подбодрил товарища.

— Тряхнем-то тряхнем, да с чем останемся? — тот глухо отозвался.

— Да ведь, Гоша! Сказал же татарин: аднава живем!..

— Выбрали, мальчики? — появилась опять красивая официантка.

— Выбрали! — Олег выпалил.

— Выбрали, — со вздохом и грустью в голосе подтвердил Гоша.

— Так. Я слушаю вас, — официантка улыбнулась.

Помолчав какое-то время, Гоша заказал:

— Пельмени. С уксусом. По две порции — гулять, так гулять…

— Записала. А пить что будем?

— Чай, — постановил Гоша.

— Та-ак. А горячительное: коньяк, водка? — вовсю улыбалась официантка.

Глядя на цыгана, Олег вспоминал заповедь первого своего тренера Ромашковцева: «Рюмка водки, ребята, — это месяц тренировки!» Гоша разделял Олегову трезвость, отказался от горячительного.

— Я так и знала, мальчики. Молодые еще. Ну, я вас обслужу мигом. — Она еще раз мило улыбнулась и упорхнула.

— А зачем нам мигом? — с запозданием Олег спросил Гошу и самого себя. — Ночь длинная, куда спешить? Сиди и слушай цыгана.

Похоже, студент был в ударе: репертуар его то и дело обновлялся. Задевая чувствительные струны души, скрипка так и пела, и становилось жаль всего-всего, что есть дорогого на белом свете: бестолковой жизни самой, при которой от всего родного и близкого, от милой девушки даже, ты уезжаешь на край света. Цыган пел зычным голосом:

Ех-хали на тройке с бубенцами —

Вдали мелькали огоньки.

А-ах-х! Кабы мне теперь — з-за вами —

Душу бы развеять от тоски-и!..

Ничто друзьям не мешало. Слушали скрипку и цыгана и намазывали горчицей хлеб, уписывали за обе щеки. Какая это была вкуснота! На четвертом курсе Олег подрабатывал тренерской работой, а Гоше, единственному сынку, помогали родители. Так что тоска по хлебу оставалась позади, но аппетит, с той ли самой поры, по молодости ли, был зверский. Особенно в дороге: то и дело чего-нибудь пожевал бы. А тут, прямо под рукой этот мягкий, ноздреватый хлеб! Да с горчицей! Да вода в графине! Мечта студента и только… Вспоминался голод военного и послевоенного времени, помнилась мечта о хлебе, как о пределе счастья.

Официантка не задержалась: как обещала, принесла быстро. Над пельменями струился соблазнительный пар. Они были самые что ни есть настоящие, сибирские, размером небольшие. И с мясом! Нос уже уловил непередаваемую вкусноту, так что желудок нетерпеливо заурчал. Рядом с тарелками был выставлен маленький графин тонкого фиолетового стекла. Что это? Откуда?! Но, нет. Уксус это. И началось священнодействие. Лезли в голову гоголевские картинки: горячие пельмени, кажется, скакали в рот сами, как те хохлатские галушки.