За лесными шеломами
Шрифт:
Ратники понемногу приходили в себя от пережитого страха. Кое-где даже раздавались шутки:
— Ну, братаны, нашему Ждану, видно, снова штаны полоскать!
— Сам-то хорош: ишь посинел, как на льду посидел.
— Смех смехом, а меня будто варом обдало. Не каждый день такую страсть увидишь. И отчего оно бывает?
— Затмение-то? А это, бают, луна солнышко застит.
— Тю, дурень. Да ведь луны и в помине не было, опять же она и сама светит, луна-то. Это чёрт морок напустил.
— Ага, нарочно старался, чтоб ты обмарался...
У реки Оскола Игорь Святославич два дня поджидал брата Всеволода Трубчевского, который шёл сюда другой дорогой. Встретившись, дружины двинулись дальше. На Сальнице передовой разъезд чёрных
Старый воевода Ольстин Олексич советовал Игорю вернуться, пока не поздно, но князь ответил ему:
— Ежели мы уйдём назад, не обнажив меча, нас осмеют. Стыд горше смерти. А кому биться не мило, того не держу — дорога домой никому не заказана.
Первая стычка с половцами закончилась победой русских. Степняки бежали, побросав свои обозы и кибитки. Молодые князья ликовали: лёгкая добыча ещё больше подогрела их тщеславие.
— Что-то теперь скажет Святослав? — посмеивались они за чашей вина. — Он сражался с половцами, оглядываясь на Переяславль, а мы уже в самой их земле и скоро придём в Лукоморье, куда и деды наши не хаживали!
Игорь Святославич, слушая эти речи, старался казаться весёлым. Но сердце его сжималось от недоброго предчувствия. Он знал, что Кончак, воин упорный и опытный, готовит свои полки к решающей битве.
Глава 33
Тут кровавого вина недостало;
тут пир закончили храбрые русичи:
сватов напоили, а сами полегли за землю Русскую.
Хан Кончак зябко кутался в стёганый толстый халат — в шатре было холодно, а старая кровь грела плохо. Как всегда перед непогодой, ныли сабельные рубцы и в подреберье копошилась глухая тянущая боль. Бухарский лекарь-табиб говорил, что у хана нездорова печёнка и что ему нельзя есть жирной баранины. Много он понимает, длиннобородый козёл! Виной всему не баранина, а годы. С ними ушла былая сила, как уходит в песок вода из обмелевшего ручья.
Хан протянул жилистые руки к жаровне-мангалу и задумался. Он размышлял о тех временах, когда был молод и налитое здоровьем тело служило ему безотказно в пирах и битвах. Тогда он мог по трое суток не слезать с седла, и не было в Кипчакской степи равного ему наездника и воина.
Всю свою жизнь хан провёл в набегах. Его кони пили воду из Дуная и Яика, из Оки и Кубани, ему довелось скрестить свою саблю и с уграми, и с булгарами, и с византийцами. Но с ними он воевал только ради добычи. Настоящий же враг у хана был один — русские. Ненависть к ним родилась ещё в детстве, а вскормил её в сердце мальчика отец — хан Артык. Владимир Мономах выжег кипчакские становья и заставил отца уйти за Железные ворота [76] . После смерти киевского князя хан Артык вернулся в родные места, ибо уже не было у русских прежнего войска и стали они как табун без вожака.
76
Дербент.
Вот тогда-то юный Кончак и начал мстить за позор отца. Кипчакские отряды налетали на русские сёла, подобно степному палу, оставляя после себя лишь трупы да чадящие головни. И радовались глаза хана, когда он видел вереницы пленников, и ликовал его слух, ловя причитания и проклятья на чужом, но понятном языке.
Долгие годы русские матери пугали детей его именем, а князья, не умея защитить своих владений, искали его дружбы. Он охотно помогал им — то одному, то другому — истреблять собственные нивы и обращать в прах города.
Но с недавнего времени, всё больше страшась поражений, многие подручные мурзы перестали являться на зов великого хана и предпочитали пьянствовать
в Киеве. Хитрый Святослав на вино для них не скупился, и мурзы от безделья заплывали жиром, теряя не только воинский дух, но и родные имена. Даже любимый сын самого хана, прожив две луны в гостях у русских, сменил дедовское имя и велел называть себя Юрием!Кончак горько усмехнулся.
«А кто виноват? — подумал он. — Ты. Ты хотел тогда замазать глаза русским, прикинувшись их другом, и обманул себя. Так не обманывай хоть теперь. Преимущество старости в том, что она не позволяет человеку лгать самому себе. Ты ещё сидишь в седле, но подпруги уже подгнили и еле держатся. И скоро настанет пора грохнуться головой о землю. Род кипчаков идёт к закату. Он растворится в Руси, как капля молока бесследно растворяется в реке. Именно это уже случилось с нашими братьями по крови — торками и берендеями, которых русские зовут «своими погаными». Так не лучше ли принять другую смерть, более достойную воина, — смерть от меча?»
За стеной шатра послышался топот коня и окрик стражи.
— Мурза Гилбук с вестями! — сказал вошедший воин.
— Впусти.
Гилбук вполз в шатёр на животе.
— Великий хан! Я привёз тебе свою голову, — начал он, уткнувшись лбом в ковёр.
— Встань, — сказал ему Кончак.
Мурза приподнялся на колени. Лицо у него было забрызгано кровью (своей или чужой?), шлем помят, а правая рука обмотана тряпкой.
— Говори же!
В горле у Гилбука булькнуло.
— Моё войско разбито, — пошевелив запёкшимися губами, сказал он.
— Где Игорь?
— Повернул к Донцу.
— Пеших у него много?
— Я видел сотен двадцать.
Кончак кивнул и потрогал свои усы, похожие на два пучка ковыля. К удивлению мурзы, хан был совсем спокоен и даже казался довольным.
Услышав тихое «ступай», Гилбук вне себя от радости выбрался из шатра: на сей раз, хвала предкам-хранителям, голова на плечах уцелела!
Кончак, оставшись один, прикрыл глаза тяжёлыми веками. «Игорь, — думал он, — самый честолюбивый из русских батыров. Он готов гнаться за славой, как охотник за лисицей, хоть на край света. Догадывается ли князь, что я приготовил ему западню?»
Хан представил себе, как сейчас кипчакские отряды всё туже затягивают петлю вокруг Игорева войска. Они уже отрезали русским дорогу к Донцу. Вокруг безводная степь, и кони начнут падать прежде людей. Пеших станет ещё больше, а бросить их в беде одних Игорю и в голову не придёт — это Кончак знал твёрдо. Значит, князю остаётся только принять бой и умереть. Умирать русы умеют не дрогнув, но Игорю суждена другая доля. Рассылая подручным ханам красные стрелы [77] , Кончак повелел взять всех знатных русичей живьём, какой бы крови это ни стоило. Два его сына, Тудор и Бякуб, до сих пор находились в плену у Святослава, и хан надеялся обменять их.
77
Послать стрелу с красным оперением означало приказ выступать на войну.
Мурза Гилбук своё дело сделал: заманил Игоря в кольцо кипчакских становий, сам о том не подозревая. Да и незачем ему было знать весь замысел, а то бы бился с оглядкой, жалея своих людей. Теперь черёд Гзака.
Кончак не любил хана Гзака, брата своей младшей жены. «Юлдуз, речная тростинка! Зачем я взял тебя в последний поход? Сеча при Хороле была такой свирепой, такой быстротечной, что я не успел ударом кинжала избавить тебя от постыдного плена... И твой брат не может простить мне этого. У Гзака отвратительная привычка смотреть прямо в глаза и не отводить взгляда. Он один позволяет себе выходить из шатра великого хана не пятясь. Но у него сто сотен отборных воинов, а в боях он всегда был первым. О духи, пошлите Гзаку смерть от русского меча, сегодня же, ибо завтра он убьёт моих сыновей и сядет под мой бунчук».