За Дунаем
Шрифт:
— Когда мне следует отправляться?
— Тотчас же после формальностей, кои надо исполнить у моего адъютанта. Однако вам не следует встречаться с Бабу... Начнутся расспросы.
— Будет исполнено, ваше превосходительство. Как ни жаль, а долг превыше всего!
— Хвалю, батенька... Степан! — позвал полковник денщика, и когда тот явился, велел препроводить гостя к адъютанту.— Разбуди адъютанта и вели зайти ко мне прежде, а гостя угости чаем!
Поклонившись, Христо последовал за денщиком.
14
Фацбай,
пошел. Ходить ему было не привыкать, заблудиться не мог, все эти места он знал хорошо.
Отойдя от бивуака, он спустился по крутому склону в балку. Здесь старик решил передохнуть, а вечером двинуться дальше, с тем, чтобы за ночь дойти до села, в котором жил брат. Иванна, наверное, уже там и ждет не дождется его.
Сбросив суму на землю, Петр улегся в тени под кустом. закрыл глаза и вспомнил о своем доме. Разграбят его турки, а то возьмут и сожгут. Если русские не одолеют их, то всем пришла смерть. О себе, конечно, Петр не думал. Ему, как он говорил, давно пришло время умереть. А что станется с Иванной? Неизвестно, где и Христо. Может, сын уже сложил свою голову и некому его похоронить?
По небу плыло облако. Неужели и раньше небо было такое голубое? Как же он не замечал этого? А облако легкое... Куда-то спешит! А что если и Христо наблюдает сейчас за ним? Но кто закрыл от него небо?
— Эй, ты кто?
Петр не нашел сил встать. Так и остался лежать; глаза закрылись сами, а голова повалилась на бок.
— Может, он мертв?
Старик хотел пошевелить рукой, но она — словно чужая.
— Да нет... Я сам видел, как он хлопал глазами. Ну-ка, давай поднимем его, ишь разлегся!
Петр слышал чужое дыхание и хотел сказать им, что жив, да язык прилип к гортани, и рот невозможно было разжать.
— Брось его к черту, видно, он пьян... Посмотри, нет ли у него в сумке табаку?
И тут Петр дернулся, открыл сначала глаз, потом другой.
— Э, да ты живой! А ну, старик, проснись...
Наконец Петр пришел в себя, тряхнул головой и
слабо проговорил:
— Напугали... Думал, турки напали.
Петр увидел перед собой двух незнакомцев и уставился на них.
— Да кто вы такие? На русских не похожи...
Тот, что стоял ближе к нему, уселся обхватив колени, и весело сказал:
— Болгары мы, разве не угадал?
— Да уж больно одежонка чудная на вас.— Петр дернул за полу темно-зеленого кафтана, потом провел рукой по отложному воротнику, покрутил медную пуговицу, залюбовался красными погонами. — Не пойму, кто вы?
К ним подсел другой болгарин, снял шапку с красным суконным верхом, ударил ею по опанкам.
— Ополченцы мы, старик... Слышал? Мы в Кише-неве жили, да «от война началась. Не сидеть же было нам сложа руки, мы и пошли в армию.
У нас, брат, генерал такой боевой... Как его, Никола?— Столетов... Сколько раз буду напоминать тебе. Не голова у тебя, а решето. Послушай, старик, нет ли у тебя покурить?
— Со вчерашнего дня не курили,— как бы оправдывался другой.
— Ты уж прости нас.
Суетливый Петр встал на колени, развязал сумку дрожащей рукой, порылся и извлек кусок мяса, лепешку.
— Возьмите, ешьте, сынки мои!
Ополченцы смущенно переглянулись, но от еды отказались.
— Да чего там... У меня сын воевода! Так вам курить?
Петр положил перед ополченцами кисет и кресало.
— Курите. Возьмите себе, мне не надо.
— Э, нет, старик, мы не турки.
— Так я бросил курить. Это так... Просто ношу с собой. Берите, берите... Может, и мой Христо где-то... — голос Петра осекся, и он поспешно вытер глаза.
Молодые воины набили трубочки и с наслаждением затянулись, даже дыхание задержали.
— Ух! Ну, теперь можно и воевать!
— До чего хорош табак!
Старик смотрел на них счастливыми глазами.
— Так ты говоришь, твой сын воевода? — спросил один из ополченцев.— Теперь все ушли воевать.
Оживился Петр, придвинулся к нему.
— Он в Сербии воевал! И в Румынии был. У самого Ботева в отряде состоял.
— Да ну? Видать, он у тебя храбрый!
— А дочь у меня красавица.
— О, так ты богатый человек, отец! Ну ладно, мы пойдем.
— Да, да, поспешим, а то и к утру не поспеем. Прощай, отец!
— Привет передавай дочке!
— Спасибо! Может, вы встретите моего Христо, так скажите ему, пусть не думает о нас.
Они встали, потянулись, а Петр смотрел на них повлажневшими глазами. Закинули ополченцы ранцы за плечи, козырнули и полезли по склону. А Петр стоял на коленях и кулаком вытирал глаза...
15
Знаур лежал с открытыми глазами и слушал соседа. Тот сидел на нарах, подобрав под себя ноги, и размеренными движениями вонзал шило в почерневшую от времени и затхлой сырости доску.
— Эх, тудыть его мать,— все злобнее приговаривал каторжанин.
Не поворачиваясь к нему лицом, Знаур спросил:
— Почему ты злой?
— Сердце плачет, князь!
Засмеялся Знаур, приподнялся на локте:
— Не князь я... Убил князя, понимаешь?
Каторжанин вдруг наклонился к Знауру и поднес
к его лицу шило.
— Видал? В реке утопленника нашли... К берегу прибило.
— Умер?
— Нет, улыбался... До чего ты непонятливый, князь.
— Не князь!
— Ладно, ладно, запамятовал... Утопленник, значит, померший. Понял? Шило у него в груди было, под самым соском. Понял?
Опрокинулся на спину Знаур, подложил руки под голову. Сосед вонзил шило между босых ног и тоже лег.
— Помру я скоро, князь...