За час до рассвета
Шрифт:
Кеймрон наклонил голову. Он не хотел соглашаться, но и не мог отказать Айри, ее прямому, уверенному взгляду. Она всегда была такой — готовой бежать вперед, прорываться, бороться со всем миром. И останавливать ее Кеймрон не имел права. Нет. Он мог только защищать ее.
Кеймрон поднялся из-за стола, подошел к Айри, наклонился, заправил выбившуюся из пучка прядь за ухо. Она моргнула от удивления, и ее прекрасные серые глаза блеснули, а красивые губы чуть приоткрылись, словно она хотела что-то спросить, но вышел только легкий вдох.
Он коснулся ее щеки, осторожно, аккуратно,
— Будь осторожна. Обещай мне не ходить по темным улицам наедине с виконтом. И вообще постарайся не оставаться с ним наедине. Можешь ты мне это обещать?
Айри никогда не тонула, а теперь чувствовала себя так, словно ее затягивал водоворот, теплый, ласковый, нежный. Она тонула в голубых глазах Кеймрона, таяла от его голоса, и все возражения пропали, исчезли.
— Обещаю, я буду очень осторожной с ним.
— Хорошо, — кивнул он и улыбнулся, искренне, с пониманием. — Этого достаточно.
— Я буду очень осторожна потому что я больше не хочу, чтобы за меня беспокоились, — и Айри положила свою руку на его, сжала.
— Придешь вечером ко мне домой?
— Да, приду.
В коридоре раздались шаги, и они отпрянули друг от друга, обернулись на дверь.
— Господин Олден, вас ждут! — раздался крик после вежливого стука в дверь.
— Мне пора на допрос.
— Хорошо. Иди. Удачи тебе, Кеймрон.
Он обернулся на Айри — она еще раз пожелала ему удачи и улыбнулась своей особенной улыбкой, которую видел только он.
Кеймрон вышел в коридор и мигом стал серьезным.
— Все готово? — спросил он у охранника, который поднялся за ним из подвала.
— Да, господин Олден. Вас ожидает и задержанный, и писарь.
Утром Кеймрон узнал, что задержанного мужчину с протезом так и не удалось заставить говорить. Он молчал, молчал стойко, и ничего не получалось сделать.
— Узнали, кто он? — спросил Кеймрон, пока они спускались по лестнице.
— Нет, господин Олден. Он называет себя Эн.
— Эн, значит… Неизвестный, — и Кеймрон прищурился, предчувствуя уже, что разговор не будет простым.
Для самых упрямых задержанных и прочих неразговорчивых личностей в подвале специально в одной из допросных сохраняли жуткую обстановку. Засохшие следы крови, подвешенные к стене цепи и кандалы, скрипучий неудобный стул — каждая деталь была призвана заставить человека говорить. Трусливые сдавались сразу у входа, а вот к самым стойким приходилось подбирать способы развязать язык.
Кеймрон зашел в допросную, а прикованный к стулу Эн даже головы в его сторону не повернул. Кеймрон встал перед мужчиной, и тот запрокинул голову. Один глаз заплыл, на щеке алел огромный свежий синяк, губы были разбиты.
— Наконец-то ты сам решил за меня взяться. Если хочешь, можешь и пообедать мной, чудище!
— Ты довел всех моих людей. Они даже избили тебя. Стоит ли дальше молчать?
— Да ничего я вам не скажу! И даже смерть моя вам ничем не поможет! Да делайте, что хотите! — и он противно рассмеялся, повизгивая, а потом закашлялся.
—
Знаешь, половина людей пугается и все рассказывает, стоит их только привести сюда. Треть из храброй половины сдается после первого удара. Из оставшихся стойко терпят до последнего только идейные люди. Те, чья вера в собственные убеждения крепка, как гвозди.Кеймрон обошел стул.
— Уйди пока, он все равно не скажет то, что нужно записывать, — сказал Кеймрон писарю, и тот удалился из комнаты.
С лязгом закрылась дверь, а от сквозняка дрогнул и чуть не погас огонь в лампе.
— Раз сам понимаешь все, то чего пришел? Не скажу я ничего.
— Совсем ничего? — переспросил Кеймрон и поставил свой стул напротив мужчины. — Ты уже сказал свое имя, пускай и вымышленное, — сел перед ним и заглянул в светлый глаз, на дне которого все-таки был виден страх. — Значит, разговорить тебя можно, — он медленно снял перчатки, поднял правую руку, пошевелил пальцами. — Это только вопрос времени.
— Ты сам сказал, что боль мне не страшна. Можешь не пугать.
Звучало убедительно. Кеймрон надел перчатки, решив воздержаться от демонстрации огня.
— Да, таких, как ты, ломает и заставляет говорить не боль…
Кеймрон скрестил руки на груди, вздохнул тяжело.
— Знаешь, среди вас есть фея, более известная как лендейлский палач. Так вот, палач угрожает человеку, который мне дороже собственной жизни. О нем хотя бы можешь мне рассказать?
— Ха, так меня что, из-за этого полоумного тут мурыжат? — и Эн раскатисто рассмеялся. — Так я тебе ничегошеньки о нем не скажу, потому что сам не знаю ни как он выглядит, ни кто он такой. Он всегда приходил в маске, в капюшоне и перчатках! И мужик с ним был всегда рядом страшного вида. Все? Теперь отпустишь?
Кеймрон цыкнул.
— Увы. Но, как я вижу, ты вполне можешь идти на контакт.
— Могу. Я тебе такого начесать могу, что век не разгребешь! Я же могу тебе наврать с три короба! Я могу тебе так наврать, что проверять замучаешься! Задавай вопросы! Я на все отвечу!
Кеймрон удивился. Им попался редкий кадр, но требовалось доломать его. Чтобы Айри не рисковала собой в компании виконта Нойтарга, Кеймрону всего лишь нужно найти доказательства раньше нее.
Однако Эн явно был сильным соперником. Кеймрон задумался, рассматривая уставшего мужчину перед собой. Боль его вымотала, холод в камере одарил больным горлом — было видно по тому, как он сглатывал после каждой фразы. Он держался только из-за идеи. Из-за веры. Такие ломались только в одном случае: если доказать, что их вера ничего не стоила. Кеймрон прищурился.
— Как я погляжу, идейный ты. Верно? — Эн ничего не сказал, только губы у него дернулись. — Болеешь за дело революции. Правда веришь в то, что общество, где превыше всего личная свобода, принесет счастье всем вокруг?
Он потемнел лицом.
— Верю. Иначе бы меня тут не было, — гордо и твердо сказал Эн.
Кеймрон покивал с сочувствием.
— Достойно похвалы, конечно… Но знаешь ли ты, кто во главе вашей революции? Знаешь ли ты, ради кого переносишь сырость камеры, побои, мои занудные и раздражающие вопросы?