Юлия, дочь Цезаря
Шрифт:
— Сколько бы тебе ни выпало страданий, потерь и горя, у тебя достанет сил, чтобы жить дальше, — неожиданно твёрдо изрёк странный человек. — А смерть — она сама найдёт тебя, когда придёт твой час…
Эпилог
Тотчас же после смерти Юлии Рим пришёл в волнение, всюду царило беспокойство и слышались сеющие смуту речи. Родственный союз, который скорее скрывал, чем сдерживал, властолюбие Помпея и Цезаря, был теперь разорван. А потом пришло известие о гибели Красса в войне с парфянами — это устранило ещё одно важное препятствие для возникновения гражданской войны. И пока Цезарь воевал в Британии и Германии, Помпей шёл на сближение с сенатом. Он боялся соправителя, чувствовал, что тот умней, талантливей, а, главное, удачливей
Обстановка в Риме снова накалилась. С Катоном едва не случилась беда: среди белого дня какие-то люди окружили его паланкин. Угрожая кинжалами, требовали стать приверженцем Цезаря и прекратить поддерживать Помпея. Сателлиты утащили полуживого от страха сенатора в храм Беллоны, там отсиделись. В нападении на Катона подозревали Публия Клодия.
Тит Анний Милон, избранный народным трибуном при поддержке Катона, подобрал приверженцев из зажиточных клиентов Помпея и вступал на форумах и перекрёстках в бои с шайкой Клодия. В одном из таких столкновений Публий Клодий, сеятель смуты, бешеный вожак алчной черни, был убит. Привлечённый к суду за убийство, Милон выставил своим защитником Цицерона.
Что же касается Цицерона, то его поэма «О моём времени», в которой он превозносил полководческий талант Цезаря, убедила приверженцев республики в его лицемерии и малодушии. И «отец отечества» получил малопочтенное прозвище «перебежчик». Со временем, отстранённый от главных ролей в государстве, он отправился в своё имение, где записывал речи, которые хотел бы провозглашать на Форуме.
Триумвират распался. Но это не означало исчезновения угрозы республиканскому правлению в Риме. Наоборот, ожидалось приближение решительной схватки за единоличную власть. Сенат взирал на Помпея как на будущего владыку: Великий был избран консулом без коллеги, то есть единовластным правителем. От Цезаря требовали сложить оружие, а передачу верховного командования над всеми легионами Рима обещали Помпею. Это означало, что в руках Помпея оказалась бы не только вся полнота гражданской власти, но и вся военная мощь республики.
Цезаря это встревожило. Он был убеждён — и это часто от него слышали, — что теперь, когда он стал первым человеком в государстве, его не так легко столкнуть с первого места на второе, как потом со второго на последнее. Однако сенат во главе с Катоном, который предложил отцам санкционировать избрание Помпея единственным консулом, действовал против него всё настойчивей. Цезарю предписывалось сложить с себя все полномочия и явиться в Рим для отчёта, иначе сенат и народ римский сочтут его ослушником и своим врагом.
Железные легионы Цезаря форсированным маршем двинулись на Рим. Девять лет длилось завоевание Галлии, Британии и берегов Рейна. Девять лет непрерывных походов. И вот река — горная и быстрая, граница между Цизальпинской Галлией и Италией. «Жребий брошен!» — сказал Цезарь и, дёрнув поводья, въехал на лошади в бурлящий Рубикон.
В Риме поднялась паника. Собрав остатки верных, Помпей укрепился на юге Италии. К нему бежали Катон, Кассий и Юний Брут, сын Сервилии, отцом которого римские сплетники называли Цезаря. Однако Цезарь, покинув Рим, направился в Испанию, где были сосредоточены под командованием Секста Помпея, сына Великого, наиболее боеспособные силы помпеянцев. Потерпев поражение, Помпей сосредоточил свои силы в Македонии. Но легионы Цезаря шаг за шагом теснили войска противника. За спиной помпеянцев простиралось море. Разбитый наголову в битве при Фарсале Гней Помпей с обоими сыновьями, дочерью, зятем Фавстом и Катоном бежал в Египет. Остатки его армии сдались…
По окончании войны Цезарь отпраздновал пять триумфов; в одном из них среди прочих предметов в процессии несли надпись из трёх слов: «Пришёл, увидел, победил», — этим он отмечал не события войны, а быстроту её завершения.
Но он был одинок: семьи не было. Боги отняли у него единственную дочь,
отказали ему в счастье иметь внуков. И тогда он усыновил чужое дитя: в Октавиане, сыне племянницы, текла и его кровь, кровь древнего рода Юлиев, ведущих своё начало от самой богини Венеры. Только спустя несколько лет у него наконец родилось догожданное дитя — сын от египетской царицы Клеопатры, которого назвали Цезарионом…***
С утра в воздухе парило; небо над Остией — гаванью Рима, который день страдавшей от зноя и пыли, было ещё голубым, но в стороне Этрусского моря [85] низко, едва ли не у самого горизонта, собирались тёмные тучи. В тёплом воздухе пахло разогретой солнцем солёной водой, водорослями и рыбой.
Несмотря на жару, суета и шум на Торговой пристани не утихали ни на мгновение. Сновали гружёные поклажей рабы-носильщики; бранились и спорили о ценах торговцы; орали пьяные песни корабельщики со всех концов света.
85
Этрусское море — совр. Тирренское море.
Глухой, но грозный ропот невидимого из-за леса мачт моря возвестил о зародившейся в его глубинах буре. С наступлением вечера полил сильный дождь.
Зажглись огни в старой кавпоне, окнами выходившей на пристань: приток постояльцев в этот вечер был небывалый.
Все комнаты и даже конюшня были набиты битком, когда Флора в сопровождении прислуги из десятка рабов, с огромным количеством тюков и ларей, переступила порог кавпоны. Здесь было шумно: кто-то занимал себя игрой в кости, кто-то — разговорами; пахло копотью масляных плошек, жареной дичью и потом. Флора брезгливо поморщилась. Но деваться было некуда: за её спиной шумел дождь, а тело от усталости словно налилось свинцом; кажется, присядешь на мгновение — и уже никакая сила не сдвинет с места.
Едва Флора огляделась вокруг, как к ней подбежал долговязый подросток и от имени своей хозяйки — владелицы кавпоны — неожиданно отказал ей в ночлеге.
— Что?! — возмутилась Флора; не в её правилах было затевать публичные ссоры, но тут она не смогла удержаться, чтобы не сорваться на крик. — В своём ли уме хозяйка этой конуры? Знает ли, с кем имеет дело, позволяя себе такие дерзости?! У меня в Риме среди сенаторов много влиятельных друзей — одного моего слова будет достаточно, чтобы от этого постоялого двора не осталось и камня!
Рассерженная, она надменно вскинула подбородок и взглядом обвела унылые стены, не обращая внимания на устремлённые на неё отовсюду любопытные глаза. Её ничто не могло смутить — слишком долгий путь она проделала, чтобы добраться наконец до берегов Италии, и теперь и она сама, и её слуги нуждались в отдыхе.
— Свободных комнат нет, клянусь всеми богами, которых ты почитаешь! — Медленно, как бы крадучись, к Флоре подошла высокая, но сильно сгорбленная старуха; зябко кутаясь в шерстяную хламиду, она быстро ощупала лицо женщины цепким взглядом и вдруг осклабилась: — Флора! Всё-таки не обманули меня мои старые глаза!
В свою очередь Флора так же внимательно, проверяя свою память (знакомые, хотя и помятые Временем черты; вьющиеся светлые, как лён, но уже изрядно поредевшие волосы), посмотрела на неё и тихо проговорила по-гречески:
— Миртия! Ты ли это, старая сводня? Я-то была уверена, что ты уже давно переплыла Ахерон с оболом во рту…
— Ещё не время, ещё не время… Старушки Мойры щедры и милостивы ко мне… — Миртия со смутной улыбкой покачала головой и прибавила со вздохом: — Да, были времена не в пример нынешним. Обо мне в Риме знал едва ли не каждый благородный патриций! С эдилами дружбу водила! Эх… — Она снова горестно вздохнула, сокрушаясь, покачала головой. — Но, как говорят римляне, non semper erunt Saturnalia [86] … Годы пролетели, красота увяла, поклонники рассеялись… Ни родины, ни семьи — ничего, кроме этой ночлежки…
86
т. е. образно: не всё коту масленица.