Юлианка
Шрифт:
Прошел месяц, а может быть, и больше; однажды, когда панна Янина пришла после уроков домой, Юлианка бросилась к ней, обняла колени и стала страстно целовать ее ноги. Девочка не привыкла выказывать нежность; то была одна из тех струн, которые медленно пробуждались; но стоило этой струне хоть однажды затрепетать, как в душе ее вспыхнуло с огромной силой чувство, и она припала в слезах к ногам и груди того, кого полюбила.
Вместе с панной Яниной в жизнь Юлианки проник первый луч счастья; отблеском его светилось лицо, на котором заиграл румянец; оно сказывалось и в движениях, становившихся смелее и уверенней. Юлианка долго не появлялась ни во дворе, ни в одной из знакомых квартир. Повидимому, ее туда и не тянуло:
— Глядите, глядите! Тоже мне барышня нашлась! Кто ж тебе дал все это? Может быть, твоя мама вернулась или отца ветер с поля принес? Не поможет тебе красивое платье: как была подкидышем, так подкидышем и осталась!
Юлианка вспыхнула, глаза у нее засверкали гневом. Но она ничего не ответила, потому что в это время выплетала ленту; затем молча протянула ее Анке. Анка так и подскочила от радости и сразу же принялась вплетать ее в косичку, а Антек, кривляясь и гримасничая, принялся снова издеваться над Юлианкой.
— Глядите, вот так принцесса! Подарки раздает!
— А помнишь, как у нас за метлой жила, картошку под скамьей ела?
У Юлианки сжимались кулаки. Казалось, она вот-вот бросится на него. Однако она только вытянула шею и показала ему язык: в такого рода мести ей было трудно себе отказать. А потом, испугавшись, она пустилась бежать со всех ног к лестнице, которая вела в комнату панны Янины.
Антек и его товарищи хотели было погнаться за ней, но у них не хватило духу. Они не осмеливались врываться в комнату учительницы: все жильцы невольно признавали, что панна Янина стоит выше их, — оттого ли, что она носила шляпу, оттого ли, что в окне у нее висела клетка с канарейкой или еще отчего-то.
— Она детей учит, — говорили они, — значит, образованная, и обхождение имеет вежливое!
Но самые достоверные сведения об образовании, полученном этой бледной, худенькой женщиной, имела старая Злотка; сведения эти были почерпнуты от самой панны Янины. Как-то, сделав свои обычные покупки — немного сахару и керосину, — панна Янина спросила:
— Ничего новенького для меня нет?
Злотка отрицательно покачала головой.
— Я у многих спрашивала, — ответила она, — узнавала, но никому не нужно… У нас в городе сейчас страх как много учительниц… больше чем детей… А разве вам мало уроков, которые у вас есть?
— Мало, очень мало… на жизнь не хватает… Мне много не платят.
— Почему же? Я знаю, что учительницы получают большие деньги за те знания, которые в своей голове имеют.
Янина отвернулась и снова стала разглядывать полку с разноцветными коробками сигар.
— В том-то и беда, — сказала она, — в том-то моя большая беда, что знаний у меня очень мало… — И, не отрывая пристального взгляда от полки, добавила: — Я всегда учила только самых маленьких… начинающих… и мне всегда платили очень мало… да и, по правде говоря, платить больше не за что…
Злотка безнадежно развела руками:
— Раз так, ничего не поделаешь!
Вечером, вернувшись из города, Янина не обняла, как обычно, Юлианку. Оттолкнув ее, она опустилась на стул и погрузилась в глубокую задумчивость, теребя дрожащими руками края черной поношенной кофты.
Удивленная, огорченная, девочка подошла к ней, но она снова оттолкнула ее, прошептав:
— На горе мое ты родилась…
да и на свое…Янина весь вечер сидела неподвижно, не проронив ни слова. Юлианка тихо всхлипывала. Но наутро, когда Юлианка проснулась в своем углу за выступом стены, она увидела склонившуюся над ней панну Янину. Улыбаясь, она поцеловала ребенка в лоб.
— Поди подмети комнату, — сказала она.
Она поручала девочке подметать каждое утро комнату, ставить самовар, топить печку и стелить постель; глядя, как девочка с трудом справлялась с непосильной работой, Янина говорила с глубокой печалью:
— Мне хочется, чтобы из тебя хоть хорошая служанка вышла!
По вечерам Янина учила девочку закону божьему, чтению и шитью; иногда она бывала необычайно ласкова, а подчас требовательна, нетерпелива, раздражительна.
Если бы кто-нибудь видел, как она поминутно вскакивала со стула, металась по комнате, обнимала и целовала девочку, отталкивала ее, била по рукам за малейшую ошибку в чтении или шитье, хваталась за голову и что-то быстро и бессвязно бормотала, — он мог бы подумать, что она близка к помешательству. Но она быстро овладевала собой и, скрестив на груди руки, сжимала тонкие губы. И тогда казалось, что эта женщина готова ценой любых страданий и мук добиться своей цели.
Как-то весной, когда всюду открылись окна и двери, Янина зашла к токарю. У порога она задержалась в нерешительности. Увидев ее, хозяин оставил работу и приветливо с ней поздоровался, а его жена растерялась и в изумлении уставилась на нежданную гостью. Но, опомнившись, она тут же велела Кахне подать табурет. Панна Янина села. Она, казалось, была еще более смущена, чем хозяйка.
— Мне хочется познакомиться с вами, ведь мы соседи, — сказала она, чтобы оправдать свое посещение.
Жена токаря ответила, что каждый день видит из окна, как панна Янина уходит в город и возвращается домой.
— Почему вы никогда не возьмете с собой девочку? — спросила она. — Ей, бедняжке, не плохо бы на свет, на людей поглядеть.
Янина густо покраснела.
— Какую девочку? — спросила она с деланым удивлением.
— Да сиротку, которую вы приютили.
— Что вы? Она вовсе не живет у меня! — уверяла Янина. — К чему мне это… Конечно, когда я вижу, что она голодна, я кормлю ее… из жалости… только из жалости… Если ребенку нравится быть со мной, не стану же я гнать его, мне она не мешает. Но я не собираюсь ее опекать.
Токарь с женой недоумевали: зачем она с таким жаром отрекается от того, что они считают добрым делом.
— Жаль, — сказал после паузы токарь, — а мы уж думали, что бедная девочка нашла, наконец, человека, который будет о ней заботиться, покуда она мала… Вырастет, так уж сама справится, а вот пока мала — как ей быть? Милостыню просить, а потом, сохрани бог, воровать?..
Едва заметная дрожь пробежала по рукам и лицу Янины.
— Что вы, — сказала она, — что вы… Я не прогоню девочку, пока в состоянии кормить ее и учить. Но какое мне собственно до нее дело? Жаль ее, конечно… Но я еще сама не знаю, сколько времени здесь проживу; а может быть, если мне придется уехать, вы воспитали бы ее… вместе со своими детьми?
Она бесконечно робела, и в голосе ее — как ни старалась она казаться спокойной — слышалась мольба. После некоторого раздумья токарь ответил:
— Признаюсь, мне это самому не раз в голову приходило и с женой я советовался, но люди мы небогатые… у нас шестеро детей. А уж если б я решился взять сиротку, то ни в коем случае не согласился бы, чтобы ей в моем доме плохо жилось. И одеть ее надо прилично, и кормить хорошо, и работе какой-нибудь обучить… На все это понадобились бы немалые деньги — значит, в ущерб моим детям. А я считаю, что нехорошо помогать одним за счет других. И потом, осенью мы уедем… А когда будем жить далеко отсюда, на другом конце города, ее горе нам глаз колоть не будет.