Языки Пао
Шрифт:
Беран тщательно выбирал слова: «Для такого сравнения у меня нет достаточных оснований».
Несколько секунд Палафокс сверлил его неподвижным взглядом, но в конечном счете рассмеялся: «Нужно будет просмотреть твое эссе. Ты уже выбрал основное направление дальнейших занятий?»
Беран покачал головой: «Существуют десятки возможностей. В данный момент я больше всего поглощен изучением истории человечества — точнее, любопытным отсутствием в ней возможных, казалось бы, закономерностей развития. Может быть, в конечном счете, мне удастся выявить такие закономерности».
«Похоже на то, что тебя вдохновляют исследования наставника Арбурссона, телеолога».
«Я
«Но они тебя больше не интересуют?»
Беран снова сформулировал ответ со всей возможной осторожностью: «Лорд Арбурссон — наставник Раскольного института. Я — паон».
Палафокс усмехнулся: «Структура твоего высказывания подразумевает эквивалентность двух состояний».
Не понимая, почему Палафокса раздражало такое предположение, Беран промолчал.
«Что ж, — с напускной важностью сказал Палафокс, — возникает впечатление, что ты продвигаешься и даже добился некоторых успехов». Он смерил Берана взглядом с головы до ног: «Кроме того, ты посещаешь космический терминал».
Смущенный покровительственными манерами наставника, Беран покраснел: «Да, посещаю».
«Значит, для тебя настала пора практиковаться в воспроизведении потомства. Не сомневаюсь, что тебе уже хорошо знакомы основные принципы?»
«Студенты моего возраста только и делают, что обсуждают этот вопрос. Лорд Палафокс, если это вас не затруднит, сегодня в космический порт прибыла…»
«Ага, становится понятен источник твоих затруднений! Ты знаешь, как ее зовут?»
«Гитана Нецко», — буркнул Беран.
«Подожди меня здесь», — Палафокс вышел из кабинета.
Через двадцать минут он открыл дверь и поманил Берана: «Пойдем».
У входа в усадьбу их ожидал аэромобиль с полусферическим верхом. В машине съежилась маленькая одинокая фигура.
Палафокс повернулся к Берану и пригвоздил его к месту строгим взором: «По традиции, родитель обеспечивает сына образованием, первой женщиной и своего рода беспристрастным наставлением. Ты уже пользуешься преимуществами образования. В машине — выбранная тобой женщина; этот летательный аппарат также в твоем распоряжении. Выслушай же мое наставление — слушай внимательно, так как никто и никогда не даст тебе более полезный совет! Ищи в своих мыслях остатки паонезского мистицизма и паонезской сентиментальности. Изолируй эти стимулы — но не пытайся изгнать их полностью, ибо в таком случае их скрытое влияние проявится на более глубоком, инстинктивном уровне». Палафокс поднял руку драматическим жестом, свойственным раскольникам в торжественные минуты: «Я выполнил свои обязанности и отныне освободился от них! Желаю тебе успешной карьеры, многочисленных талантливых сыновей и престижа, вызывающего зависть сверстников».
«Благодарю вас!» — столь же церемонно ответил Беран. Отвернувшись, он прошел к машине, сопротивляясь попыткам воющего ветра снести его в сторону.
Девушка, Гитана Нецко, подняла голову, когда он занял соседнее сиденье, но тут же отвела глаза в сторону и стала смотреть в пропасть, где блестела Бурная река.
Беран молчал, переполненный чувствами настолько, что ему не хватало слов. Наконец он взял ее за руку — холодную и вялую. Девушка сидела неподвижно и тоже молчала.
Беран попытался передать то, что было у него на уме: «Теперь ты под моей опекой… Я родился на Пао».
«Лорд Палафокс повелел мне поступить к тебе в услужение», — размеренно и бесстрастно ответила она.
Беран вздохнул. Он чувствовал себя отвратительно, его мучили угрызения совести — та самая паонезская сентиментальность и тот самый паонезский мистицизм, каковые настоятельно рекомендовал
подавлять Палафокс. Беран поднял машину в воздух — преодолевая сопротивление ветра, аэромобиль быстро долетел от усадьбы Палафокса до корпусов Института и опустился у студенческого общежития. Обуреваемый противоречивыми побуждениями, Беран провел спутницу к себе в комнату.Они стояли в помещении, отличавшемся скупостью размеров и обстановки, изучая друг друга в состоянии стесненного напряжения.
«Завтра попрошу, чтобы нам выделили комнату попросторнее, — сказал Беран. — Сегодня уже поздно».
Глаза девушки открывались все шире и шире; она опустилась на койку и внезапно зарыдала — тихими судорожными слезами одиночества, унижения и горя.
Не находя места от чувства вины, Беран присел рядом с ней, взял ее за руку, бормоча слова утешения — разумеется, она их не слышала. Впервые в жизни Беран оказался лицом к лицу с настоящей скорбью, и она потрясла его до глубины души.
Девушка говорила, тихо и монотонно: «Мой отец был добрый человек, он никогда мухи не обидел. Наш старый дом простоял несколько веков — бревна почернели от времени, камни поросли мхом. Мы жили у запруды Мерван, за ней начиналось пастбище, поросшее тысячелистником, а на склоне Голубой горы у нас был сливовый сад. Когда пришли правительственные агенты и приказали нам убираться, отец не мог поверить своим ушам. Как можно покинуть наш старый дом? Это какая-то шутка или ошибка! Это невозможно! Агенты сказали только несколько слов — отец побледнел от гнева и замолчал. И все равно мы не уехали. А когда агенты пришли снова...» Голос девушки задрожал и прервался; мягкие капли слез упали Берану на руку.
«Все это поправимо!» — пробормотал Беран.
Она отчаянно мотала головой: «Непоправимо! Я тоже хочу умереть!»
«Нет, не надо так говорить!» — пытался утешить ее Беран. Он погладил ее по голове, поцеловал ее в щеку. Прикосновения возбудили его, он не мог удержаться — его ласки становились все интимнее. Девушка не сопротивлялась. Более того: она, судя по всему, даже приветствовала совокупление, отвлекавшее ее от горестных воспоминаний.
Они проснулись рано, в предрассветных сумерках, когда небо все еще было чугунного цвета, а наклонный уступ Раскола терялся в беспросветной мгле, нависшей над рекой, ревущей на далеком дне пропасти.
Через некоторое время Беран сказал: «Ты мало обо мне знаешь — тебе не любопытно?»
Гитана Нецко безразлично хмыкнула, что несколько задело Берана.
«Я — паон, — серьезно сказал он. — Я родился в Эйльжанре пятнадцать лет тому назад. Меня привезли на Раскол, но я вернусь на Пао».
Он помолчал, ожидая, что девушка поинтересуется причиной его изгнания, но она отвернулась, глядя в небо через узкое высокое окно.
«Тем временем я учусь в Институте, — продолжал Беран. — До вчерашнего вечера я не знал, какую специальность мне лучше выбрать — а теперь знаю! Я стану наставником Колледжа лингвистики!»
Гитана Нецко повернулась к нему, посмотрела ему в лицо. Беран не понимал, что выражал ее взгляд. У нее были большие, зеленовато-голубые глаза, ярко выделявшиеся на бледном лице. Беран знал, что она на год младше его — но, глядя ей в глаза, чувствовал неуверенность в себе, неловкость, нелепое смущение.
«О чем ты думаешь?» — жалобно спросил он.
Она пожала плечами: «Я почти ни о чем не думаю...»
«Не дуйся!» — Беран нагнулся к ней, поцеловал ее в лоб, в щеку, в губы. Гитана не противилась, но и не отзывалась. Беран начинал беспокоиться: «Я тебе не нравлюсь? Я тебя обидел?»