Ястреб халифа
Шрифт:
И Саид понял, что невесомый белоснежный ливень прекратился. Потом ему рассказали, отчего полыхнуло во второй раз. Не вняв мольбам, призрак белой женщины слетел на Тарика – а тот пронзил его своим горящим мечом.
Уцелевшие джамийиты, постанывая и держась друг за друга, сбивались в кучу, подобно стаду баранов. Воины окружили их кольцом копий.
– Прикоснитесь к ним сталью, – гулко отдался от свода пещеры бронзовый голос Тарика.
…Перешагивая через еще шевелящиеся окровавленные тела, Саид, пошатываясь, приблизился к стоявшему у дальней стены нерегилю.
Господин
Сигила Дауда. Разбитая. Чернела узкая темная прорезь – из ямы еще вился странный дымок то ли праха, то ли еще чего. Видимо, туда провалились осколки разбитой плиты.
Справа от оскверненного надгробия лежало тело. Точнее, куча серого пепла – но в точной форме опрокинутого навзничь человека. В свете чудом не погасшей масляной лампы Саид ясно видел оскаленный, раззявленный в последнем крике рот. Черты лица свела такая гримаса, что любой, заглянувший в него, поклялся бы – смерть этого человека не была легкой.
От завороженного созерцания дотла сожженного трупа его отвлек странный урчащий голосок. Саида учили распознавать источник звука – от этого умения часто зависит жизнь воина. А когда он посмотрел на говорившего, его глаза вытаращились: стоявший в глубокой задумчивости Тарик опирался руками на перекрестье меча с мордой тигра на рукояти. Саид разинул рот, отказываясь верить глазам и ушам. Но тигр упрямо замотал золотой головой, раззявил пасть, засверкал глазами – и настырно замурчал, требуя внимания нерегиля.
Тот, наконец, очнулся от своих мыслей и взглянул на фыркающее и бурчащее существо. Цыкнул. Тигр немедленно заткнулся, прижав уши. Тарик обернулся к Саиду:
– Ваза с тобой?
– Ага, – с облегчением закивал молодой каид и сбросил оттягивавший ему левое плечо мешок.
Тарик поддал носком сапога человекообразную кучу праха. Та бесшумно оползла и превратилась в обычную кучу.
– Набери полную вазу и запечатай воском.
– Ага, – радостно ответил ханетта.
И, вытащив из мешка здоровенную золотую вазу с эмалевыми медальонами и хитроумной чеканкой, принялся исполнять приказ нерегиля.
В комнате в башне наступал рассвет – неяркие лучи уже пробивались сквозь затейливую резьбу в маленьком окошке. На полу, на драном дешевом ковре, лежала женщина в белой рубашке. В рассветных сумерках Айша хорошо видела рассыпавшиеся темные волосы. Женщина лежала на боку, спиной к зрению сна. А над женщиной на коленях стоял ребенок – маленькое темноволосое существо, голенькое и тощее. И теребило за плечо:
– Мама?.. Мама?.. Мама, проснись, мама, мама…
Тело безвольно поддалось усилиям тоненьких ручек и опрокинулось на спину. Широко открытые глаза невидяще уставились в потолок.
– Мама… Мама?.. Ма-амааа!..
Айша видела, как сотрясаются в рыданиях худенькие плечи. Ребенок шмыгнул носом и утерся локотком. С беспричинной надеждой – а вдруг получится? – позвал снова:
– Мама?..
Бледный профиль Амайа-химэ еще больше заострился в смерти.
Ребенок всхлипнул снова. Головка
начала медленно поворачиваться. Поворачиваться к ней, Айше. Ой, нет, только не это, я не хочу, не хочу…Это была девочка. Сероглазая, белокожая. С острыми ушками. Ее лицо казалось странно знакомым. Через мгновение Айша поняла почему. И дико закричала.
Это была она. Она сама. Айша смотрела в собственное залитое слезами лицо.
Вдруг комната вспыхнула страшным нестерпимым блеском. Глаза пронзило невообразимой, чудовищной болью.
– Ааааааа!!!..
– …Проснись! Ну проснись же, Айша! Дайте сюда воды!
Холодные капли привели ее в чувство. С опаской девушка разлепила веки – а вдруг она ослепла и в этом мире? Но нет, вот ее собственная ладонь, вот испуганное лицо Аммара.
– Ну ты и орала! Мы уж не знали, как тебя разбудить, – и в ладоши хлопали, и воду лили…
И впрямь, ее рубашку впору было выжимать.
– Что это?..
Аммар проследил ее взгляд и нахмурился: между ними лежало непонятно откуда взявшееся длинное белое перо. Юноша хотел было до него дотронуться, но Айша быстро перехватила его руку. И жестом попросила отодвинуться в сторону.
На перо упал солнечный свет из рассветного двора. Волоски белого пуха заструились, как от огненного жара. И медленно, нехотя, мигая и медленно рассеиваясь, исчезли. Исчезли совсем.
– Она ушла, – тихо проговорила Айша. – Да помилует Всевышний ее гневную душу. Прости меня, прародительница…
Аммар взял с подноса с фруктами маленький зеленый листик – и снял с ее щеки катящуюся крупную слезу.
– Да упокоит ее Всевышний, – мягко сказал он.
И со вздохом облегчения обнял супругу.
В зале Мехвар стояла жуткая тишина. Согласно требованиям церемониала, подданным в присутствии халифа полагалось сохранять почтительную тишину, воздерживаясь от кашля, сморкания, громкого сопения – не говоря уж о шепоте и разговорах. Но эта тишина была необычной даже для зала приемов.
Солнечный свет безмятежно переливался на сплошной позолоте и затейливой резьбе восточной стены. Под резными балками навесного потолка золотился шитьем балдахин-сидилла. Завесу перед троном уже подняли, дабы халиф мог видеть склонившегося перед ним.
На сером мраморе пола, прижав лоб и ладони к камню, простерся Тарик. Длинные белые рукава лежали по обе стороны от склонившегося в полном церемониальном поклоне нерегиля. Справа мялся и маялся распорядитель двора со своей палочкой черного дерева в руках.
Молчание халифа затягивалось, и все знали, по какой причине.
Перед самийа стояла золотая ваза с сине-зелеными овальными медальонами по бокам. Горлышко ее было залито ярко-красным воском, применяемым для печатей двора эмира верующих.
Что находилось в вазе, тоже было известно всем.
– Я даю тебе право произнести последнее слово, – наконец проговорил халиф.
– Я исполнил… – Тарик начал было поднимать голову, но распорядитель двора немедленно упер конец своего жезла ему в затылок – повелитель еще не давал командующему позволения смотреть на свою особу.