Ястреб халифа
Шрифт:
Ворчание постепенно удалялось в направлении комнат прислуги – дом кади Исбильи был Тарегу, пожалуй, великоват, но хозяин усадьбы настоял на том, чтобы Ястреб халифа расположился в его скромном жилище. Какая милость, не уставал повторять старик, какая милость, милосердие эмира верующих вернуло мне сына. Скромный дом состоял из трех внутренних дворов харима, двух просторных залов мужской половины, примыкающих к ней хозяйской спальни, двух отдельных дворов с двухэтажной галереей-раушаном для мужской и женской прислуги, хаммама, конюшни и большого сада с финиковыми пальмами, розарием и кипарисовой аллейкой. Кади настоял также на том, чтобы большая часть его рабов осталась в доме прислуживать «знамени победы и мечу повелителя верующих», и Махтубе пришлось выдержать немало битв, объясняя, кто здесь назначен старшей невольницей
Наконец, ворчание старой управительницы и шлепанье ее босых ног стихли. Тарег прислушался – вроде действительно ушла. Времени было мало: скоро Махтуба, как и обещала, ворвется к нему с ребрышками, рисом, виноградом, вином, финиками и тролль знает чем еще.
Нерегиль запустил руку в рукав кафтана и вытащил широкий золотой браслет нездешней работы. Гладкую внешнюю поверхность покрывала белая эмаль, а по матово поблескивающей белой ленте шли овальные медальоны. В каждом из них среди зеленых камышей стояла серая цапля Абер Тароги, и в каждом медальоне цапля стояла в отличной от других позе: где закинет голову, где подожмет ногу, там держит она в клюве лягушку, сям тычется в воду в поисках рыбы.
Браслет попал к Тарегу при обстоятельствах, о которых для разнообразия не стыдно было вспомнить. Бродя по разоренному аль-касру – после штурма нерегилю не спалось совсем, настолько назойливыми стали ночные кошмары, – он услышал в одном из дворов сдержанную возню и странные постанывания. Дворец не то чтобы стоял пустой – но в нижних залах по ночам не оставалось никого, все забивались в комнаты на галерее, ибо их можно было запереть на засов.
Поэтому Тарег вышел под ветви апельсиновых деревьев у стен дворцового хаммама. Луна ярко освещала маленькие серые купола с отверстиями для вывода пара, а под деревьями разливались чернильные пятна удвоенной ночной тени. Хен показывало ему пятерых мужчин очень четко. Кто-то маленький лежал, перегнувшись, спиной вверх на широком каменном парапете ограды – торчали острые локотки согнутых рук, голова бессильно свесилась. Между широко расставленных тоненьких ног этого кого-то, вполоборота к Тарегу, стоял один из мужчин и, сопя и постанывая, быстро двигал оголившимся над спущенными штанами задом. Распяленное на парапете тело мальчика сотрясали равномерные сильные толчки, опущенная голова моталась, как у куклы. Четверо других ждали своей очереди, следующий уже распахнул халат и поглаживал себя между ног, тяжело дыша и охая в предвкушении наслаждения. Все пятеро были настолько заняты своими переживаниями, что не обратили на возникший справа от них светящийся в темноте силуэт никакого внимания. А зря – потому что Тарег не стал тратить время на слова и разобрался с насильниками в пять очень быстрых ударов. Мальчишка единственный успел закричать – на спину ему вдруг полилась горячая кровь, и он испугался. Дернувшись, он вытолкнул из себя почему-то державшееся на ногах безголовое тело, и оно завалилось, торча возбужденным зеббом. На крик выскочил кто-то пузатый в белой набедренной повязке, видимо банщик, и, не разобравшись в темноте, что к чему, рявкнул:
– Эй, полегче там! Я же сказал – никаких побоев и укусов! Кто хочет заниматься мальчишкой с полным удовольствием, пусть платит десять и ведет к себе на ночь! А за один дирхем я продаю только свежую попку! А ты кто такой, почтеннейший? Деньги вперед или трепли свой зебб в одиночку!
Тарег подождал, пока щурящийся в темноте двора, пыхтящий человек подойдет на расстояние удара, и снес голову и ему.
Мальчишка плакал, стоя на коленях на страшном мокром камне. Задранная клиентами банщика рубашка сползла вниз, но едва закрывала ему зад. Нерегиль вбросил клинок в ножны и спросил:
– Где твоя семья?
От неожиданности мальчик поперхнулся рыданиями и недоуменно воззрился на Тарега:
– К-ка-кая с-семья?..
– Семья – это мать, отец, братья и сестры, юный идиот. Я что, непонятно говорю на ашшари?
– Нет никого, – пожал плечами мальчишка. – Я гулям. Какая у меня может быть семья, господин?
Шмыгнув носом, он утер слезы и сопли одним широким мазком рукава – его рубашку сшили из дорогого тонкого хлопка, но ткань успела измяться и запачкаться. Продолжая стоять на коленях, он как-то по-собачьи смотрел на сумеречника снизу вверх, печально задрав еще мокрую от пота и слез мордочку:
– Вы меня тоже убьете, господин?
– С
чего это ты так решил? – мрачно осведомился Тарег.– Ну вы же всех убиваете, – мальчишка снова пожал плечами.
– Тебе еще нет тринадцати, – еще мрачнее отозвался нерегиль. – И ты – не Умейя. Так что останешься в живых.
– А… – серьезно кивнул мальчик. – Тогда я пошел?..
И, не отводя от Тарега настороженных глаз, сделал попытку отползти назад. Его босые ступни уперлись в руку безголового искателя наслаждений. Мальчишка обернулся, увидел за спиной перерубленные кости и сине-розовые ошметки вен над плечами трупа и заорал благим матом.
Тарег плюнул, вздернул его на ноги и остро ткнул пальцем в переносицу. Мальчишка тут же обмяк. Послушав ровное спокойное дыхание, нерегиль перекинул невесомое тело через плечо и пошел к дому кади. Махтуба так обрадовалась новым заботам, что Тарег получил передышку от принудительного кормления – пацаненок съедал все, что приносила невольница, причем съедал за себя и за Тарега. Но через два дня «мамушка» раскусила хитрость и долго ругала нечеловеческое коварство сумеречников.
А потом отъевшийся, приодевшийся и раздувшийся от гордости Зариф – так звали мальчишку – сходил в аль-каср и объявил, что теперь он гулям самого Ястреба. Послушав восхищенные охи и вздохи – «ой, а не боязно тебе? А какой он? Часто бьет? Как, не бьет вообще? Ты ему понравился? Как не водит в спальню? А что он вообще с тобой делает?» – Зариф нашел ближайший к воротам в Охотничий дворик кипарис и выкопал из-под корней свой узелок с драгоценностями. Мальчик знал, что Ястреб поднял на ноги всю Исбилью в поисках вещей, которые могли бы принадлежать Айше, но так пока и не смог найти ничего, что держала в руках или носила на себе прекрасная беглянка. И Зариф передал своему господину диковинный браслет с цаплями:
– Вот, хозяин, я его не носил, клянусь…
– Не клянись, – зашипел, как всегда, нерегиль, и Зариф больно прикусил язык.
Единственное, чего его господин по-настоящему не переносил и за что мог нещадно выругать и даже приказать сечь розгами, – это упоминание благословенных Имен Всевышнего. Впрочем, по сравнению с прежними хозяевами Зарифа господин Ястреб даже со всеми своими странностями сошел бы за доброго дядюшку – за что мальчик каждый день благодарил Всевышнего. Утром, днем, вечером и перед сном.
…Повертев в руках браслет Айши, Тарег осторожно опустил его в чашу. Вода покрыла безделушку полностью – золотой ободок не был широким, его рассчитывали на тонкое запястье женщины Сумерек. Дождавшись, пока вода успокоится, нерегиль легонько дунул на поверхность и стал ждать. Через мгновение отражение резных золоченых квадратов потолка утонуло – и в воде всплыли совершенно другие цвета. Подушки из грубой ковровой ткани, с сине-красно-черными полосами узоров. На лежанках вдоль стен красно-синие потертые ковры. Над входом с колышущимся солнцем – охряной ковровый отрез с красными пушистыми шариками на длинных шнурках. Кайсар, постоялый двор.
Айша полусидела на лежанке, обмахиваясь тростниковым веером. Белое, очень бледное лицо четко выделялось на черном фоне стенных ковриков, темные косы змеились по оголенным плечам. Ворот рубашки сполз до локтей, полные груди поднимались дыханием под белой полупрозрачной тканью. Розовое атласное платье она расстегнула, так что под рубашкой была видна даже темная впадина пупка.
Между лежанками, вокруг простого одноцветного достархана, сидели женщины в таких же расстегнутых рубашках. Кто-то, как и Айша, обмахивался веером, кто-то обтирал платком складки под грудями, соски вылезали за приспущенный ворот. Жара. Пот струился по лицам, мокрая тонкая ткань облепляла выпуклые животы, шальвары липли к влажным бедрам. На лежанке напротив Айши сидели два мальчика в одних рубашках.
В дверном проеме висели занавески дешевого шелка – непрозрачного, узелкового, с провисшими счесами нитей, от которых он казался полосатым. Вдруг за порогом возникла тонкая стройная тень – и Айша резко выпрямилась.
– …Госпожа, это я, – шепнула Хальва, проскальзывая под занавеску.
Айша со вздохом облегчения опустила длинный отцовский ханджар. Сидевшие внизу женщины с ужасом проводили глазами тускло блеснувшее в полумраке комнаты лезвие. Со скрипом вложив кинжал в ножны, девушка положила приятно холодивший руки металл обратно под подушку.