Чтение онлайн

И тут Саид понял – опять. Опять он не закрылся и думал вслух. И вспомнившаяся предотъездная беседа читается в его разуме как в открытой книге. Взглянув в лицо сейиду – а Тарик стоял, зло раздувая нос, – аль-Амин понял, что не ошибся.

– Тьфу на вас на всех, – гордо тряхнув головой, нерегиль развернулся и пошел прочь, помахивая полотенцем.

А Махтуба, склонив голову подобно носорогу, твердо пошла за ним. А уж за Махтубой последовали все остальные.

Кроме Зарифа – который, как уже было сказано, второй день прятался в арчовнике в окрестностях лагеря ятрибского ополчения.

В можжевеловых зарослях стоял приятный смоляной дух. Завалившись на спину в заросшей пыреем и мятликом ложбинке, юноша покусывал

сорванный колосок еще зеленой – несмотря на страшную жару – травы. Над ним качались коричневые зонтики отцветшего югана, кузнечики свиристели в зарослях смородины.

– Кии-киии… киии-иии, – закричал в небе знакомый голос.

Зариф быстро приподнялся на одном локте, пытаясь разглядеть темную пикирующую точку.

– Киии-иии…

Мягкий перестук копыт послышался вдруг совсем близко – кто-то неспешно продвигался через невысокие, заросшие барбарисовыми кустами и купами можжевельника холмы со стороны поймы Кштута. Осторожно приподняв голову над колышущимися метелками мятлика, Зариф присмотрелся – так и есть. Перекинув одну ногу через луку, сейид покачивался в высоком седле идущего шагом Гюлькара. Поскольку на господине был охотничий кожаный кафтан, Зариф сначала решил, что Тарик просто выехал на охоту с ястребом. А потом юноша услышал голос сейида:

– Ну-ка вылезай, о сын греха! Я знаю, что ты здесь, и все равно тебя найду! Вылезай, кому говорят!

Ястреб предательски заорал с высоты. Еще в темя, не ровен час, клюнет, подумал Зариф. И проорал в ответ:

– А вот и не вылезу, сейид! И не просите!

– Вылезай!

Всадник уселся в седле как следует – и приподнялся в стременах, высматривая Зарифов серый халат среди травы. На запястье поднятой ко лбу руки в ременной петле болталась тонкая ашшаритская плеть. Чуть высовывая голову поверх высоченных колосков и стеблей пырея, Зариф отважно отозвался:

– А у меня теперь вольная, я сам себе хозяин! Сказал – не вылезу, значит, не вылезу!

– Тьфу на тебя, о ущербный разумом! Тебя же за фарсах видно, от кого ты прячешься!

И впрямь, от кого я прячусь, со вздохом решил юноша и поднялся на ноги. Сейид торжествующе заорал:

– Так вот ты где!!!

И мгновенно поднял коня в галоп.

– Это нечестно!

С жалобным воплем Зариф припустил было прочь – но куда там гоняться по степи с налетавшим, как ветер, сиглави. По широкой дуге сейид обогнал его и резко осадил грызущего мундштук Гюлькара, оттягивая поводья и не давая вскидывающему ноги коню встать на дыбы. Пятясь от мотающей головой лошади, Зариф чуть не запнулся о мягкий стланик и, горестно вскрикнув, поднял к лицу ладони:

– Не поеду я без вас в столицу, о сейид! И не просите!

– А что случилось? – справившись, наконец, с разгоряченным сиглави, поинтересовался Тарик.

– Да замучили они меня приглашениями, – опуская голову и мучительно краснея, признался Зариф.

– Куда? – вскинул брови сейид.

Он и впрямь не понимал, куда и зачем. Впрочем, точно так же ашшариты не понимали, почему самийа так ни разу и не сорвал цветка красоты юного гуляма. О красоте отрока по столице ходили восторженные рассказы и слагались стихи:

На щеках его розы и анемоны, яблоки и гранатыОбразуют вечноцветущие сады, исполненные красоты,где дрожит вода очарования. [81]

Немало вздохов вызывала и известная история любви Хасана ибн Ахмада. Славный военачальник, рассказывали, не раз предлагал Тарику немыслимые суммы за пленившего его сердце юношу, но самийа каждый раз хладнокровно отказывал своему другу и побратиму. Говорили, что ибн Ахмад в своей страсти дошел до трех тысяч динаров – немыслимой цены за пусть и белокожего, но всего лишь тюрка.

Впрочем, среди поэтов и знатоков красоты мнения разнились. Кто-то воспевал прелесть и гибкость стана смуглых и стройных ханаттани – их горячий нрав и податливость вошли в поговорку. А кто-то превозносил миндалевидные глаза тюркских мальчиков, «слишком узкие для гримировального карандаша», как писал в восторженной касыде знаменитый аль-Халиди.

Прослышав о том, что безумный самийа отпустил свое сокровище на свободу, знать и богатые купцы столицы и вовсе перестали давать Зарифу проход. На рынках и в банях к нему подходили и клали ладони на бедро, читая стихи и делая недвусмысленные намеки. А в домашних покоях в Нахийя Шафи юношу завалили надушенными посланиями с приглашениями на ужины и речные праздники на островах Тиджра.

Краснея до корней волос под куфией, Зариф пояснил:

– Да на свидания…

– Ну и что? – искренне удивился сейид. – Тебе семнадцать лет, когда еще человеку ходить на свидания, как не в твоем возрасте?

– Не с девушками свидания, – конфузясь, выдавил из себя Зариф и закрылся рукавом.

– Тьфу ты пропасть, – в сердцах плюнул Тарик, сообразив наконец, что к чему.

И, вздохнув, сказал:

– Ладно, садись мне за спину… «прекрасный драгоценный камень, лучи которого искрятся…» – и тут же расхохотался.

Зариф, облегченно вздохнув, тоже рассмеялся цитате из аль-Халиди и полез на Гюлькара.

Усадьба в окрестностях Нишапура, три недели спустя

Угу-гу, угу-гу. Горлица сидела, видимо, в ветвях огромного кипариса, затенявшего – вместе с высокими абрикосовыми деревьями – этот угол сада. Далеко за стеной усадьбы раздавались гортанные возгласы – перекликались воины несущей стражу джунгарской сотни.

Тарик, несмотря на просьбы Саида аль-Амина [82] , приказал охранять свою особу не верующим, а дикарям-степнякам. Те стали лагерем на пологом зеленом берегу Сагнаверчая – впрочем, джунгары уважительно держались подальше от ворот огромного поместья.

По-видимому, ранее оно принадлежало прежнему наместнику Хорасана, а после перешло к провозгласившему себя эмиром Мубараку аль-Валиду. Во всяком случае, так сказали дрожащие слуги. Часть невольников успела разбежаться, часть переловили арканами и пригнали обратно джунгары, а часть забилась в подземный этаж-сардаб. Видимо, слуги ожидали, что налетчики разграбят господский дом, да и уйдут восвояси. Что ж, Махтуба, вступившая в усадьбу сразу после того, как из нее выскочили джунгарские конники, их разочаровала.

Разогнав заниматься делами мужскую прислугу, черная управительница принялась осматривать женщин. Прежний хозяин явно был лакомкой. Аж четыре берберки – все как одна смуглые красавицы с газельими глазами, – две ятрибки-певицы и три тюрчанки прятались под покрывалами и жалостно таращились на новую домоправительницу. Прежнюю Махтуба предусмотрительно отправила в дальний флигель прислуживать почтенному шейху Рукн ад-Дину. Остальные невольницы трудились на кухне и в комнатах: приземистым, широким в талии и в ноздрях женщинам зинджей и сельджучкам с западных окраин – ох, Всевышний, ну тоже страх на страхе, кривоногие, плосколицые, – было там самое место. Прохаживаясь перед женщинами подобно полководцу, Махтуба наставляла глупых, ущербных разумом: