Ястреб халифа
Шрифт:
– Хорошо. Мы найдем его сами. Свяжите ее покрепче, по рукам и ногам, заткните рот и замотайте башку. И глаз с нее не спускайте.
Гулямы кивнули и принялись деловито оглядываться в поисках веревок. Один взглядом указал на оборванный занавес на ступеньках, Сулайман поднял с затоптанного сапогами пола толстый шелковый шнур. И кинул тюрку.
И вдруг:
– Господин, господин! Там, там!
Айша забилась, как проклятая, и заорала:
– Нет! Нет! Фахр, беги! Нее-ееет!!!..
Ее поволокли под арки, с глаз долой. А братья переглянулись и облегченно вздохнули: на широком парапете стены, над которой
Хашайр махнул рукой воинам – за мной. Поглядывая на застывшего над суматохой разоряемого харима мальчонку, они быстро пошли к воротам в сад.
Мальчишка исчез неожиданно – вот только-только они видели его с пологого песчаного подъема, ведущего на террасу, а тут – рраз! И как ветром сдуло.
– Бегом! Ты бери десяток – и направо! А вы за мной, в рощу!
Детский смех братья услышали сразу. Среди акаций было тихо, словно ветви и листья гасили крики, поднимавшиеся из Дворика Госпожи. Журчание фонтана и детский смех – они пошли на этот звук, на всякий случай обнажив мечи.
Тропинка под дрожащими мелкими листиками вывернула в большой песчаный двор. Восьмиугольный мраморный фонтан бил тоненькой струйкой. Справа опадала пологими ступенями знаменитая Водяная лестница: над каждым из ее маршей располагался фонтан – один другого больше и прекрасней.
Мальчик смеялся, запуская по восьмиугольному бортику какую-то странную золотую игрушку – Хашайр даже смигнул, недоверчиво приглядываясь к штуке. То ли волчок, то ли юла, только плоская, раскачивалась и вертелась на тонкой, расширяющейся кверху острой ножке. Шайтанская штука явственно скакала по мрамору, цокая и звеня маленькими гранеными подвесками. Мальчишка, не обращая внимания на появившихся из-за деревьев воинов, заливался счастливым смехом.
И тут они увидели его.
Тарик боком сидел на чаше фонтана, с улыбкой наблюдая за Фахром и золотой вертушкой. Рукав белой фараджийи полоскался в воде. Левой рукой нерегиль придерживал рукоять толайтольского меча, ножны которого остро торчали в сторону.
– Тебе еще два дня назад должны были вручить фирман! – рявкнул Хашайр, беря себя в руки.
Нерегиль поднял бледное лицо и улыбнулся одними губами:
– Боюсь, я разминулся с гонцами почтеннейшего главного вазира.
– Халиф приказывает взять тебя под стражу! Сдай оружие! – приказал Хашайр.
– Да ну? – тихо спросил Тарик.
И медленно поднялся.
Остроногая погремушка соскочила с мраморного бортика и поскакала по песку, высоко подпрыгивая и оставляя за собой ниточку крохотных рытвин. Мальчик захлопал в ладоши и припустил за ней. Шайтан-юла направлялась к прямоугольнику двери в боковое крыло павильона.
Из темного проема выступила высокая женская фигура в ослепительном желтом платье. С открытым бледным лицом сумеречницы. Женщина ласково улыбнулась мальчику, сторонясь и мягко поднимая руку в тяжелом, свисающем до пола рукаве. Проводила хохочущего малыша взглядом. А когда тот исчез в прохладной темноте лестницы, подняла глаза на Хашайра с воинами.
И улыбнулась – как улыбается, наверное, ангел Азраил, заглядывая в глаза умирающим.
По пологой лестнице неспешно, придерживая длинные шлейфы, спускались
еще женщины в ярких, пылающих на солнце шелках.Судорожно оглядываясь, гулямы стали сбиваться в круг, спина к спине.
– Ты ничего не добьешься, – спокойно сказал Хашайр, встряхивая клинком. – Мы взяли дворец. Сардар ибн Масуди со своими Левыми гвардейцами подчиняется мне. А под городом стоят шесть тысяч наших воинов. Твоих ведьминских баб не хватит на войско Умейядов.
Тарик медленно потянул из ножен меч и зевнул, лениво прикрывая рот узкой ладонью:
– Боюсь, мой друг, Сардар ибн Масуди подчиняется уже только Всевышнему – ибо отправился на встречу с вечностью. И все его Левые гвардейцы тоже. А твои шесть тысяч воинов уже не стоят под городом. Они лежат под ним. Потому что сегодня все они повстречались с моими южанами и с отрядом молодого Аслама ибн Казмана, эмира Исбильи, который они так неосмотрительно приняли за подкрепление.
И нерегиль вскинул ослепительно вспыхнувший в вечернем солнце клинок.
…Когда рядом с окружающими Двойной пруд кустами тяжело упало первое тело, веселящиеся гулямы сначала не поняли, в чем дело. И только когда над водой невесомо зашелестели распахнутые рукава, двор Госпожи заполнился дикими криками ужаса. Впрочем, они быстро стихли: всхлипывающие, придерживающие шнуры шальвар женщины оцепенело смотрели на окровавленные тела тех, кто их насиловал за мгновение до того.
Айша сидела в мелкой воде пруда и, стуча зубами, пыталась свести на груди края нижнего платья. Ее руки дрожали, с подбородка капала вода – не отпуская одной рукой широкую золотую кайму, женщина время от времени начинала судорожно умываться.
Тарег постоял над ней – и тоже залез в воду. Присел рядом и прислонился, как и она, к мрамору бортика.
– Не холодно? – спросил нерегиль. – Вечереет…
– Ххх-холоддд-дно…
Тарег поднял руку и потянул с куста чье-то осиротевшее покрывало. Сдернул с ветвей и укутал им дрожащую в воде Айшу. Подумав, обнял и прижал к себе:
– Так теплее?..
– Д-дда…
– Прости, задержался на перевале под Маджеритом. Там лежал глубокий снег.
– Гг-где о-онн?..
– Фахр с женщинами Тамийа-химэ. Ему ничего не угрожает.
– А…а… о…о… онн-ни?..
Тарег промолчал.
Айша наконец-то набрала в грудь воздуха и протяжно, подвывая, по-бабьи заревела, тычась ему в плечо и шмыгая носом.
В ветвях раскидистой черешни ворковала горлица. Угу-гу. Угу-гу.
Легкий ветерок колыхал алый прозрачный шелк.
Угу-гу. Угу-гу.
За завесой раздались шорох и тихий звон – Айша пошевелилась, и капельки подвесок в ее серьгах зазвенели.
– Прости меня, – наконец, послышалось из-за алой колышущейся стены.
– За что? – В голосе нерегиля звучало неподдельное удивление.
– За… тот фирман. Я… я не должна была им верить.
Тарег помотал головой:
– Тот указ спас жизнь тебе и мальчику. Если бы они не нуждались в вас для его исполнения, убили бы сразу. Но там стояли подписи Фахра и твоя – без вас указ потерял бы силу.
– Я уже сожгла его.
– Спасибо, – Тарег грустно улыбнулся.
– Что ты будешь делать дальше?
Тут он надолго замолчал.
За шелком снова зазвенело: