Чтение онлайн

— Не пью, спасибо,— отрывисто сказал Алмазов.—

Кончил с этим делом.

Люди, работавшие с ним, были свидетелями, как

иногда он вдруг бросает работу и уходит в поле, идет-

— и остановится; не за нуждой, а просто так, стоит,

заложив руки в карманы, закинув голову, долго стоит и

словно слушает что-то, потом опустит голову и понуро

возвращается на свое место.

— Контуженный,— говорили между собой люди.—

Они, контуженные, чего не вздумают.

Всю жизнь Алмазов плотничал,

Он любил свою профессию. Ему нравилось, что от

его усилий есть государству наглядная польза.

Нравилось делать вещи, которые будут служить долго.

Сделает, бывало, что-нибудь, взглянет быстрым взглядом на

свою работу, ничего не скажет, только в углах узких

губ мелькнет довольная усмешка,— и пошел работать

дальше.

Когда его призвали, он думал: не привыкну я к

военной жизнд; солдат, надо полагать, буду не хуже других,

а привыкнуть не привыкну.

Но он привык скоро. Человек здоровый, с простыми

обычаями и смелым сердцем, он легко принимал тяготы

войны: зной, холод, усталость, бездомность. Служил так

же исполнительно, как в мирное Еремя работал. И даже

по вкусу ему пришлась военная жизнь, потому что он

чувствовал, что делает дело, что он нужный в армии

человек, что от него то-же зависит победа его родной

страны и спасение мира от фашизма.

Первые ранения у него были пустяковые: дальше

санбата он с ними не попадал. И служил, как служили

другие. Получал из дому письма и изредка отЕечал на

них (он не любитель был писать). Читал на привале

газетку, оберегал табак, чтобы не отсырел, любил, чтобы

кто-нибудь сыграл на гармони или на гитаре.

Все больше переставал он быть строителем и

становился солдатом. Все дальше отодвигалась прежняя

жизнь — дом, семья, работа: И страна родная осталась

позади: на австрийской земле Есевал Алмазов.

В Вене он был тяжко ранен в голову и в ноги.

Месяц ничего не видел и не слышал, и не соображал,

только чувствовал боль. Потом стал видеть и слышать,

и его повезли: перекладывая с носилок на койку и

с койки на носилки, многими поездами, через многие

госпитали, через муку и боль, везли и везли, и привезли

на Урал.

В Н-ском госпитале он лежал долго.

Раны на голове зажили; но очень болели ноги.

Доктора говорили, что он вообще сохранил их чудом и что

они заживают. Алмазов не верил: как же заживают,

когда он истекает гноем? Он был брезглив и не мог

привыкнуть к этому запаху, который мучил его больше,

чбм боль.

...Уж кончилась война, уж по домам поехали люди,

а ты лежи на койке и играй до одури в шашки. Сидит

посреди палаты сестра и читает тебе вслух книжку, как

маленькому. Таскают тебя то на перевязки, то в ванну,

то

себя человеком, что даже не стыдишься перед

женщинами своей наготы. И невольно лезет в голову, что

кончена твоя жизнь, что ни для чего и ни для кого ты

не нужен, что возятся с тобой из жалости, что, наверно,

сестрицам противно разматывать твои бинты... Он даже

сердился на сестриц — зачем скрывают, что им противно;

зачем настолько жалеют!

Но вот настал час, когда он поднялся и на

костылях, неумело, неуверенно, пошел по палате, потом по

коридору. А потом ему позволили выходить в сад.

Раненым скучно было гулять в саду, они проделали в заборе

отверстие и через отверстие выходили на улицу. Вышел

и Алмазов.

Госпиталь находился на окраине города. До войны

это был дом культуры. Он высился среди маленьких

домов, похожих на деревенские избы. Вокруг домов

были садики. На окнах висели кружевные занавески и

стояли цветы. В один такой дом зашли Алмазов и еще

двое раненых и попросили напиться. Им не хотелось

пить, а просто хотелось взглянуть, как кто-то живет

забытой ими жизнью... Женщина с русой косой, высоко

положенной вокруг головы, встретила их. Она подала

воды и поспрашивала — кто, откуда. Алмазову

понравился ее разговор. Когда шли обратно и товарищи по-

мужски откровенно стали разбирать наружность этой

женщины, Алмазов рассердился...

Спустя сколько-то дней он один к ней зашел.

Зачем — не знал: сами потащились костыли к ее

воротам... Она его встретила, как знакомого. Посидели,

рассказали друг другу о себе: он — про Тосю и детей, она —

что у нее тоже муж в госпитале, далеко, в Москве. Она

работала на заводе, на сборке моторов. Алмазов стал

заходить к ней все чаще и чаще, и когда его наконец

выписали из госпиталя — тоже пришел и остался у нее.

В эту ночь он заснул на мягкой, широкой кровати.

Теплая женская рука лежала на его груди. Была в этой

руке тишина, и защита, и материнская нежность, и

обещание жизни,— награда, покой, земля родная,— дом!..

Теплынь стояла в избе; пахло печеным хлебом; сверчал

сверчок за печкой...

*

Никогда он не таскался с бабами и всегда считал,

что они с Тосей проживут вместе до конца дней в том

спокойном содружестве, которое с годами пришло на

смену их прежней пылкой любви.

Но разве он знал, что можно так полюбить? Разве

знал, что может женщина стать тебе ближе всех людей

на свете? Любимую и мать, и друга-товарища, и

ненаглядное дитя сочетаешь в ней. Она засмеется — и тебе

весело и легко; ей грустно — тебе еще грустнее...