Ярость в сердце
Шрифт:
Мне стало больно, и я отвернулась от окна. Все, о чем рассказывал Говинд, было мне знакомо — это мой дом, часть моей жизни. Но я покинула его по собственной воле и не собиралась менять свое решение. И вместе с тем бывали минуты, когда я как бы смотрела на себя со стороны и спрашивала: я ли это? Неужели это я хожу, работаю, живу в чужом убогом городе сего контрастами, с его грохотом и гамом, замусоренными улицами, бесконечными тротуарами и пыльным воздухом, городе, где идет вечная борьба за существование. Трудно, почти невозможно поверить.
Вдалеке послышался шум автомобиля, я встрепенулась. Раздались яростные гудки: наверно,
Кит не вошел еще, а в доме уже чувствовалась какая-то перемена. Прежнее настроение растворилось, поблекло, утратило свежесть красок; создалась некая нейтральная среда, как бы специально предназначенная для того, чтобы вобрать в себя чужеродное тело.
Но откуда это чувство? Ведь Кит не был нам чужим, мы росли вместе и принадлежали все к одному кругу.
Говинд замолчал.
— Это Кит, — объявила без всякой надобности Премала и пошла встречать мужа. — А у меня для тебя сюрприз, — послышался ее голос. — Ни за что не угадаешь, кто к нам пожаловал.
— Ну тогда нечего и пробовать. — Кит, видимо, был в хорошем настроении. — Ясно одно: сюрприз этот приятен; у тебя такой сияющий вид, Прем.
— Верно. — Премала больше уже не могла скрывать. — У нас Говинд!
Пока шел этот разговор, они поднимались по лестнице; вдруг шаги его стихли. Кит настороженно спросил:
— Говинд?
— Да. Нагрянул без всякого предупреждения, даже не позвонил. Мы с Мирой были просто поражены.
Когда они вошли в комнату, Премала продолжала говорить. Она, должно быть, нервничала. Говинд поднялся с места и посмотрел прямо на Кита. Они постояли немного, потом Кит спокойно сказал:
— Рад видеть тебя, старина. Давно бы пора навестить нас.
— Он только что приехал, — начала было Премала и замолчала, вспомнив, что сам-то он ничего не говорил. Обернувшись к Говинду, она спросила: — Ты ведь недавно здесь, правда? Правда?
— Месяца два или три, — ответил он. — С перерывами. Иногда уезжал.
— И только сегодня?..
— Случая подходящего не было, — буркнул он тоном, исключающим дальнейшие расспросы.
Кит подошел к столу, где стояли на подносе стаканы и бутылки, и бросил на Говинда вопросительный взгляд.
— Ты не усвоил еще эту дурную привычку?
— Нет. Мне это не по карману.
— Не возражаешь, если я выпью?
— Конечно, нет. Почему я должен возражать?
— Это я так спросил, на всякий случай. Ты же знаешь, сколько в нашей стране развелось критиков. — Потом, без всякого перехода, добавил: — Я слышал, ты дома был. Мама мне написала.
— Да, был. Но недолго.
— Я так и понял. — Кит подошел со стаканом в руке к дивану и сел. — Мама пишет… жалуется, что ты пробыл у них всего один день.
— Я не в отпуске был. — Говинд говорил сдержанно. — Заехал по пути. Я же объяснял твоей матери.
Матери? Прежде он всегда говорил «мама». Ведь она растила его с самого детства. Другой матери он и не знал. И вот теперь вдруг — это строгое, официально-вежливое — «мать». Почему? Почему? Почему ему так ненавистен Кит? Что за темная сила разъединила этих двоих людей,
моих братьев, сделала их чужими?— Мама считает, что ты слишком обременяешь себя. — Кит внимательно рассматривал свой стакан. — Она считает, что тебе нужно отдохнуть. Возможно, она права.
— Возможно. — Говинд пожал плечами и, скользнув взглядом по черной блестящей шевелюре, хорошо сшитому смокингу и холеным рукам Кита, холодно добавил — Мне кажется, она не понимает, что мне надо работать. Работать не покладая рук. Теперь уж мне нельзя бросать.
Непринужденная, дружеская, сердечная атмосфера тотчас же рассеялась. Премала сидела, притихшая, в углу, нервно теребя шелковую бахрому своего сари; на диване и на зеленом шерстяном ковре темнели следы пролитого вина. Ей нечего было сказать, мне тоже. Нам оставалось только ждать в тишине, которая поглощала все наше существо.
Наконец Кит прервал молчание.
— Разумеется, кое-что о твоей деятельности я слышал, — медленно проговорил он.
Говинд поднял на него глаза.
— Еще бы. Было бы странно, если бы судья не знал, что делается в его округе.
Конечно, легче примириться с чем-то известным, чем с неизвестным, и мне кажется, что в последующие дни обе мы, Премала и я, хорошо это поняли. Мы не решались высказывать вслух свои догадки — каждая ждала, пока это сделает другая. От Кита же и Говинда мы ничего больше не узнали. Говинд исчез так же внезапно, как и появился. Нам он ничего не сказал, даже не оставил своего адреса. Кит тоже молчал. В Индии (как и еще кое-где) не принято волновать женщин, поэтому их обычно не посвящают в серьезные дела. Кит повторял снова и снова, что ему нечего больше сообщить.
— Но что он имел в виду, когда сказал, что тебе, как окружному судье, полагается знать? — допытывалась Премала.
Кит разводил руками.
— Откуда я знаю, дорогая? Говинда я не понимаю и никогда не пойму.
— Ты сказал, что слышал кое-что о его деятельности.
— Как судье, мне приходится выслушивать очень многое. Это одна из моих обязанностей. Ты хочешь, чтобы я запоминал все, что доходит до моего слуха?
Продолжать разговор было бесполезно. Есть сферы, доступные только мужчинам, индийских женщин с детских лет приучают не вторгаться в эти сферы. Кит знал, что напоминать об этом Премале во второй раз ему уже не придется.
Правду открыла мне Рошан. Заметив мое волнение (я еще не научилась напускать на себя невозмутимый вид), она спросила, что случилось. Ничего, — ответила я. Рошан не стала расспрашивать — у нее была мужская манера не показывать любопытства; как бы ей ни хотелось узнать что-нибудь, она умела оборвать разговор, если видела, что ее собеседник не склонен или не готов еще его продолжать.
Прошло несколько недель, и я сама сказала ей, что меня тревожит.
— Он член Партии независимости, — сообщила она. — До известной степени и я — тоже.
— Разве ты с ним знакома?
— Мы же встречались на свадьбе Кита, — напомнила она. — Только я не знала, что он твой брат.
— Сводный брат, — уточнила я. — Но я не думала, что он может… Чем он там занимается?
— Организует кампанию гражданского неповиновения. Только сам он готов идти еще дальше.
Кажется, именно в эту минуту я впервые узнала, что такое страх. Я чувствовала, как он медленно распрямляет свои черные змеиные кольца, чувствовала, как все отступает перед этой ползучей темнотой.