Японский городовой
Шрифт:
Цесаревич вышел к обеду и лично провозгласил полагавшийся первым тост за Государя Императора, и Государыню, разумеется. Второй тост за именинника тут же поднял Дубасов, сумевший весьма кратко, но ёмко выразить то, что чувствовали практически все на Эскадре: гордость, что цесаревич, завоевавший симпатии моряков своей исключительной простотой в общении в ходе путешествия, снискал стократно большую любовь своей доблестью и умением в бою. Ничего подобного и правда не случалось со времён Великого Петра: даже Александр Благословенный, предводительствовавший своим войскам на полях сражений с Наполеоном, лично в их рядах в атаку не шёл и пушки не наводил. Рукою же Государя Наследника, поражающей врагов беспощадно, и в равной мере оделяющей своей беспредельной милостью верных слуг, движет, несомненно сам Господь. Многие среди как офицеров, так и простых моряков при этих словах прослезились от обуревавших их чувств — Дубасов не зря имел репутацию
Едва успели моряки выпить и закусить, как цесаревич держал ответное слово. Мало кто ожидал от весьма сдержанного в проявлении эмоций наследника каких-то прочувствованных слов, однако он сумел всех удивить. Поблагодарив в первую голову Фёдора Васильевича за его преданность службе и не встречающий равных военный талант, затем господ офицеров за безупречное и умелое командование, Николай обратился к простым матросам. Именно их умение и отвага стали хребтом Эскадры, позволившим одолеть и пустить ко дну весь японский флот в трёх разразившихся за три дня сражениях, за что им вечная слава и благодарность — и цесаревич завершил свою краткую речь поклоном. Нижние чины, со времён знаменитого «Крестьяне, верный Наш народ, да получат мзду от Бога2» не приученные ждать благодарности с Олимпа, рыдали от восторга как дети.
Вслед за тем цесаревич обошёл корабли Эскадры на шлюпке по крики «Ура!» выстроенных команд, а на борт «Азова» и «Нахимова» поднялся, также благодаря моряков, а сражавшимся под его командой артиллеристам лично наливая чарки и разделив с ними угощение. Столь близкое общение с нижними чинами даже вызвало некоторое недоумение у офицеров свиты, и уже поздно вечером, по дороге из ресторана в гостиницу, захмелевший Волков поинтересовался у Николая его причиной.
– А вообразите себе, Евгений Николаевич, - никогда, кроме как в бою, публично не обращавшийся к другим на «ты» Николай и тут не изменил своим привычкам: - что вы, к примеру, в следующей турецкой кампании с нашим полком3 побывали в нескольких жарких делах, да ещё и приняли под свою команду приданную батарею, не раз вас выручившую. По выходе из боёв вы справляете свой день рождения, так что же вы, не поставите батарейцам угощение и откажетесь выпить с ними?
Офицеры вынуждены были согласиться с неуместностью подобного снобизма, и тема была закрыта. Николай же просто уклонился от объяснения двигавших им мотивов за доступной гвардейскому пониманию полуправдой. На самом деле, опыт прямого участия в двух сражениях показал ему, что нижние чины, несмотря на свою простоту и неразвитость, нисколько не уступают офицерам-дворянам ни в отваге, ни в умении, ни в способности учиться — а в безусловной преданности престолу и вовсе неизмеримо превосходят большинство из них. Не отдать им должного было бы просто недостойно.
Следующим днём «Мономах» и «Память Азова», сопровождаемые двумя канонерскими лодками и пароходами Доброфлота, покинули Шанхай, закончив погрузку угля и необходимых припасов. Пункт их назначения остался неизвестен. «Нахимов» же, охраняемый дополнительно канонеркой «Бобр», встал на необходимый ему ремонт. Японский консул осмелился было заявить о необходимости интернирования оставшихся русских кораблей в соответствии с международным законодательством о нейтралитете, однако ветры мировой политики уже отчётливо переменились, и китайский губернатор с презрением велел японцу убираться прочь, пока этот нейтралитет ещё не перешёл в присоединение Китая к формирующейся антияпонской коалиции европейских держав.
1 Иоанн Златоуст (347 — 407 гг. н.э.), архиепископ Константинопольский, один из «отцов церкви», был знаменит своим ораторским талантом
2 Слова из Манифеста Александра I по поводу победы над Наполеоном
3 Николай и Волков вместе служили в лейб-гусарском полку, причём Николай был на должности эскадронного командира, а Волков фактически исполнял его обязанности
Русская эскадра вновь шла в открытое море, держа курс на юго-восток, и на мостике «Мономаха» собралась ведущая задушевную беседу компания. Одержавший победы в трёх кровопролитных бойнях и скормивший демонам войны тысячи душ японских моряков Дубасов превратился на время в весёлое и жизнерадостное существо, добрейшей души человека, благорасположенного ко всем на свете. В обществе своего августейшего покровителя и своей правой руки на корабле, пригубляя драгоценный, невероятной выдержки коньяк, подаренный наследнику Советом шанхайского сеттльмента, Фёдор Васильевич искрился остроумием и был приятнейшим собеседником, готовым обсуждать любые темы с неизменным блеском изысканного красноречия. Николай, успевший соскучиться по легкомысленной столичной болтовне, прикладывался к коньяку несколько более основательно. Офицеры свиты, включая и Волкова, успели испытать на себе остроту языка Дубасова и предпочли укрыться от его тонких насмешек (доставлявших уставшему уже от их общества цесаревичу явное
удовольствие и потому щедро рассыпаемых свежеиспечённым контр-адмиралом) в кают-компании. Цывинский, для которого разошедшийся адмирал делал исключение, не превращая его в мишень своего остроумия, чувствовал себя всё равно слегка не в своей тарелке, но ему было некуда деваться. Разговор, впрочем, хаотично менял своё направление, и сейчас склонился к более интересной Генриху Фаддеевичу тематике.– Лимонники1 при всей их заносчивости, государь, были бы ничуть не более серьёзными противниками, чем японцы. Их флот со времён Крымской войны не воевал вообще ни разу, хуже даже и нашего, дурацкое рандеву «Шаха» с «Хуаскаром»2 не в счёт совершенно. Разница была бы только в том, что их корыта больше, и топить их пришлось бы несколько дольше.
– Меня, Фёдор Васильевич, беспокоит не то, большие корыта у наших врагов или маленькие, - Николай решительно взмахнул, слава Богу, уже опустевшим бокалом: - А то, что наши недостаточно хороши. Противник может быть любой, каждая нация строит по-своему, а наши корабли должны быть лучше любых иных.
Цывинский навострил уши, а Дубасов слегка посерьёзнел и взялся за бутылку:
– Позвольте долить вам, государь…
– Благодарю, Фёдор Васильевич… Так вот, мы имеем три фрегата, побывавших в бою, впервые за тридцать пять лет. Вдобавок мы ещё видели пару разбитых вражеских крейсеров, и таким образом можем судить, что хорошо и что плохо. Огневая мощь «Нахимова», к примеру, позволила отразить все атаки японцев, и стоила им половины флота — это превосходно. Башенные восьмидюймовки снесли всё, что попалось ему на пути — великолепно. Эти же пушки, вынужденные стрелять в корму, разворотили и подожгли собственные надстойки — это чёрт знает что такое. К чему было городить эти навесные палубы, если они мешают действовать главному, ради чего боевой корабль и строится — артиллерии? Бортовой залп батареи достаточно мощен, чтобы доставить бед любому противнику, а миноносец пустить ко дну сходу — хорошо. В нос и корму стреляет всего по одной пушке с борта — скверно. Противоминная артиллерия не способна остановить даже сорокатонную скорлупку, и приходится вводить в дело батарею — никуда не годится. Я ведь прав, господа?
– Абсолютно правы, государь, - Дубасов заботливо плеснул цесаревичу ещё коньяку, стараясь не перебить нити его размышлений. Вообще, после беседы с артиллеристами «Нахимова», и особенно под впечатлением от рассказа о сбитии боевого марса с «Такачихо», Фёдор Васильевич стал относиться к действиям и словам Николая особенно внимательно. Руку наследника, несомненно, направлял сам Господь — кто знает, может и мысль его теперь направляет Он же?
– Тогда продолжим наши рассуждения… Батарея «Нахимова» может доставить бед любому противнику, однако и он ей тоже. Попадание даже и мелкого снаряда вывело из строя орудие, и стоило нам полдесятка матросов, однако же соседние пушки были защищены переборками, и уцелели. На «Азове», - цесаревич, как завзятый «азовец», сделал ударение на А: - при мне же, во втором бою, пятидюймовый3 снаряд с «Чиоды» одним махом повредил два орудия, и убил и ранил больше дюжины матросов, хотя и вовсе не разорвался, а только развалился на куски. Там переборок в батарее не было. Как обстояло дело на «Мономахе»?
Цывинский выступил вперёд:
– Разрыв шестидюймового снаряда на верхней палубе вывел из строя два орудия, убитых и раненых ровно полторы дюжины, одно из орудий починено сразу, второе уже после боя. Два разрыва в рангоуте дали ещё более двух десятков раненых на палубе.
– Прибавьте сюда попадание с «Нанивы» в четвёртую башню «Нахимова» под занавес боя, пробившее её тонкую броню, и выведшее её из строя полностью. При том более толстый барбет её до того получил три таких же попадания, и выстоял. Что из этого следует?
– Николай научился по-настоящему размышлять и строить логические цепочки буквально на днях, под действием шока от покушения, и теперь испытывал настоящую бурю эмоций, делясь новообретённым умением с окружающими. Офицеры свиты сами впали в шок от таких перемен в цесаревиче, а вот Дубасов и Цывинский оказались более подходящими собеседниками. Адмирал не подвёл, подхватив:
– Чтобы корабль сохранял свою ценность как боевая единица, а не утрачивал её от считаных попаданий вражеских снарядов, артиллерию надлежит защищать бронёй наравне с машинами и котлами.
– Именно так, Фёдор Васильевич! Предстоит ещё понять и проверить на практике, надлежит ли располагать её в двух- или трёхорудийных башнях, или в плутонговых казематах, способных вести огонь по одной цели, но выставлять её открыто на палубах или в незащищённых батареях определённо более не следует. Далее, вернёмся к «Нахимову». Фрегат побывал в одном бою, причём с противником, скажем честно, более слабым, и всё равно ему требуется теперь продолжительный и сложный ремонт. Были бы разрушения столь же велики, если бы его оконечности были бронированы хотя бы как у «Мономаха»?