Чтение онлайн

— Вы ещё можете передумать, — сказала Салмакия.

— Нет, не можем. Мы уже решили, — со смесью страха и упрямства в голосе ответила Лира.

— А если мы не вернёмся?

— Вам идти не обязательно, — напомнила Лира.

— Мы вас не покинем.

— Ну а если вы не вернётесь?

— Значит, мы умрём, делая важное дело.

Лира промолчала. Раньше она не обращала особого внимания на леди, а вот теперь, в дымном свете нафтовой лампы, всего на расстоянии протянутой руки от себя, на столе, она увидела её чётко и ясно. Её лицо было спокойным и добрым — не красивым, не хорошеньким, а именно таким, какое приятно увидеть, когда тебе больно, грустно или страшно.

В её спокойном, низком, выразительном голосе чувствовалась нотка смеха и радости. Лира не помнила, чтобы ей в жизни кто-нибудь читал книжки перед сном, рассказывал сказки, пел песенки, а потом целовал на ночь и гасил свет. Но теперь ей вдруг подумалось, что если на свете есть голос, который может окружить заботой и согреть любовью, то это такой голос, как у леди Салмакии, и в её сердце шевельнулось желание когда-нибудь иметь собственного ребёнка, качать его, баюкать и петь ему таким же голосом.

— Ну, — сказала Лира, сглотнув комок в горле и передёрнув плечами.

— Посмотрим, — ответила леди и отвернулась.

Поев чёрствый лепёшек с горьким чаем — всё, что могли предложить им хозяева — дети поблагодарили их, взяли рюкзаки и отправились через ветхий городишко к озеру. Лира оглянулась вокруг, ища свою смерть — он, конечно, был тут как тут, вежливо шёл чуть впереди, но не хотел подходить ближе, хотя то и дело оглядывался, чтобы проверить, идут ли они за ним.

Небо застилала мрачная мгла, превращая день в сумерки. Зловещий туман вставал столбами над лужами на дороге, клочьями льнул к ямтарным проводам, как истостовавшийся влюблённый. Навстречу путникам не попадались люди, только несколько смертей, но стрекозы радовали глаз, яркими точками мелькая в сыром воздухе то тут, то там, словно сшивая его невидимыми нитями.

Вскоре путники добрались до края поселения и пошли вдоль медленно текущего ручья, пробираясь сквозь голые колючие кусты. Иногда слышалось хриплое кваканье или всплеск, как будто они потревожили какую-то амфибию, но по дороге они видели только одну жабу размером со ногу Уилла, похоже, покалеченную: она только и могла, что натужно дёргаться боком. Она лежала на тропинке и пыталась отползти, глядя на них так, будто знала, что они хотят сделать ей больно.

— Милосерднее было бы её убить, — сказал Тиалис.

— Откуда вы знаете? — возразила Лира. — Может, ей, несмотря ни на что, ещё нравится жить.

— Если убьём её, то заберём её с собой, — сказал Уилл. — Она хочет остаться здесь. Я уже достаточно убил живых существ. Может быть, даже грязная гнилая лужа лучше, чем смерть.

— Но если она страдает? — сказал Тиалис.

— Если бы она могла нам это сказать, мы бы знали. А раз не может, я её убивать не стану. Получится, что мы больше думаем о себе, чем о жабе.

И они пошли дальше. Туман всё сгущался, но вскоре по изменившемуся звуку своих шагов они поняли, что где-то рядом есть открытое пространство. Пантелеймон стал лемуром с самыми огромными глазами и, прислонившись к плечу Лиры и прижавшись к её волосам в бисеринках тумана, смотрел вокруг, но видел не больше, чем она. Он всё дрожал и дрожал.

Вдруг они услышали плеск воды о берег. Совсем тихий, но где-то очень близко.

Стрекозы со своими всадниками вернулись к детям, Пантелеймон юркнул в Лире на грудь, а Лира и Уилл, стараясь держаться поближе друг к другу, осторожно пошли дальше по скользкой тропинке.

И вышли на берег. Перед ними было озеро; по неподвижной его поверхности, покрытой маслянистой плёнкой и пеной, изредка пробегала рябь, лениво накатывая на гальку.

Тропинка свернула налево, а чуть дальше они увидели одиноко торчащий над водой деревянный

причал, издалека больше похожий на сгусток тумана, чем на материальный предмет. Сваи его были гнилыми, а доски зелёными от слизи, и больше впереди не было ничего — тропинка кончалась там, где начинался причал, а там, где кончался он, начинался туман. Смерть Лиры, проводив их, поклонилась ей, и не успела Лира спросить, что делать дальше, как та, шагнув в туман, исчезла.

— Слушайте, — сказал Уилл.

С воды из тумана доносились звуки: скрип дерева и тихий мерный плеск. Положив руку на нож, висевший на поясе, Уилл осторожно ступил на гнилые доски. Лира пошла следом, не отставая от него. Стрекозы уселись на двух поросших травой швартовных палах, как геральдические покровители, а дети встали на краю причала, широко раскрытыми глазами вглядываясь в туман, вытирая его капли с ресниц.

Слышно было только всё тот же медленный скрип и плеск, и звуки всё приближались.

— Не надо, уйдём! — шепнул Пантелеймон.

— Надо, — шёпотом ответила ему Лира.

Она посмотрела на Уилла. Насупленный и хмурый, он глядел вперёд с нетерпением.

Он не собирался отступать. А галливеспианцы, Тиалис на плече Уилла, Салмакия на плече Лиры, были спокойны и внимательны. Стрекозы время от времени стряхивали с крыльев-паутинок бисеринки влаги — наверное, капельки для них тяжёлые, подумала Лира. Хоть бы в землях мёртвых для них нашлась пища.

И вдруг появилась лодка.

Старая-престарая гребная лодка, ветхая, залатанная, гнилая; а тот, кто в ней грёб, казался старше самой старости: закутанный в плащ из мешковины, подпоясанный верёвкой, сгорбленный и согнувшийся. Его костлявые руки, казалось, намертво вцепились в вёсла, из складок и морщин серого лица смотрели влажные бесцветные глаза.

Он отпустил весло и потянулся скрюченной рукой к железному кольцу в шесте на углу причала. Другой рукой он подгрёб прямо к причалу.

Всё было ясно без слов. Уилл сел в лодку первым, за ним пошла Лира.

Но лодочник поднял руку.

— Не он, — хриплым шёпотом сказал он.

— Не кто?

— Не он.

Вытянув желтовато-серый палец, он указал прямо на Пантелеймона;.тот из красно-бурого горностая тут же стал белоснежным.

— Но он это я! — сказала Лира.

— Если ты плывёшь, он должен остаться.

— Но мы не можем! Мы же умрём!

— Разве не этого ты хочешь?

И тут Лира впервые по-настоящему поняла, что делает. Вот что случится. Она застыла в ужасе, дрожа и так крепко сжав в руках своего милого дэмона, что он взвизгнул от боли.

— Они… — беспомощно сказала Лира и тут же замолчала: жаловаться, что её спутникам не нужно ничего оставлять, было бы нечестно.

Уилл обеспокоенно смотрел на неё. Она посмотрела вокруг — на озеро, на причал, на rедва приметную тропинку, гнилые лужи, мёртвые и сырые кусты… Её Пан останется здесь один — как он выживет без неё? Он дрожал у неё под рубашкой, прижимаясь к её голому телу, и его меху было так нужно её тепло. Невозможно!

Никогда!

— Если ты плывёшь, он должен остаться здесь, — снова сказал лодочник.

Леди Салмакия дёрнула повод, её стрекоза сорвалась с плеча Лиры и села на планшир лодки; к ней подлетел Тиалис. Они сказали что-то лодочнику. Лира смотрела на них, как приговорённый смотрит на оживление в дальнем конце зала суда: вдруг это гонец с помилованием?

Лодочник наклонился к ним, послушал и покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Если она едет, он должен остаться.

Уилл сказал:

— Это неправильно. Нам-то не нужно оставлять здесь часть себя. Почему тогда Лире придётся?