Яд вожделения
Шрифт:
Пока Фриц боролся со стаканом, хозяин передал поднос слуге и пошел целовать ручки у дам. С Катюшкою Меншиков был уже знаком: начисто лишенный благодаря своему происхождению всякого сословного чувства, он очень снисходительно относился к незаконным связям и приветствовал любовниц гостей с тою же смесью игривости и почтения, как их жен.
Расцеловавшись с Катюшкою, Александр Данилыч поклонился ее «двоюродной сестрице».
Алена тоже присела перед ним, опустив лицо, однако хозяин приподнял ее за подбородок и наградил звучным поцелуем в губы.
– Ого, какая! – хохотнул он. – Везет этому фон Принцу! Где бы и мне отхватить двух таких сестричек?
Да, провести Александра Данилыча было совсем не просто.
Катюшка залилась
Алена в это время силилась не показать, что ее начинает бить дрожь. Катюшка, конечно, ее сто раз убеждала, и она сама прекрасно знала: никак, ни за что, никоим образом не признает Меншиков в разодетой барыне ту полуживую страдалицу, только голову коей он видел торчащей из земли, – но все же не могла совладать с волнением. Вдруг остро, больно вспомнилось, как этот беззаботный баловень судьбы, единственный из всех, пытался спасти обреченную, хотя бы приободрить… и Алена едва удержалась от слез. Она ничего не могла сказать, ничего не могла сделать – она только поглядела в развеселые, лукавые, синие глаза Александра Данилыча так, что он не сдержался – и вновь одарил загадочную красавицу поцелуем, а потом, строго воздев палец, заявил, что англез – за ним!
– Ты помешанная, Алена, просто помешанная! – шипела Катюшка, терзая локоть подруги, когда они шли в танцевальную залу. – Ну, чего на рожон лезешь? А ежели прицепится к тебе Данилыч, тогда что?
– Ой, да нужна я ему! – отмахнулась Алена, обегая расширенными глазами бальную залу.
Ничего подобного она прежде не только не видела, но даже вообразить себе не могла! У нее даже голова закружилась, потому что хотелось поглядеть враз и на потолок, где средь пышных облак, солнца, звезд и летающих цветов порхали крылатые младенцы с луками и стрелами – амурчики, и на мраморные колонны, перемежающиеся мраморными же изображениями тех самых «поганских» богов и богинь, о коих Алена прежде только читала, ну и, конечно, на гостей, разодетых столь великолепно, что роскошь их нарядов и впрямь слепила глаза.
– Чтоб ты знала: ему всякая нужна, – не отставала, все зудела Катюшка, будто надоедливая осенняя муха. – Что ли я не видела, как он на тебя смотрел? Положил, положил глаз Данилыч. Берегись! Я по себе знаю. Еще о прошлый год… – Тут Катюшка спохватилась, что Фриц слишком близко, и не стала продолжать, только нежно, мечтательно усмехнулась: – Берегись, Алена! Данилыч – бабник отъявленный! Знаешь ведь, что он был любовником даже у… – Катюшка возвела очи горе. – Да, да, вот именно… у нее самой, у тезки моей. Что ж про нас говорить? Он таких, как мы с тобой, будто семечки щелкает! И этих семечек у него полнехоньки карманы. Может, лишь Егор Петрович наш, голубчик Аржанов, сравнится с ним, да и то…
Катюшка осеклась и даже перекрестилась от ужаса:
– Ох, дернет же враг за язык! Алена, я… – И опять запнулась, опять вытаращила глаза, уставилась вперед: – Ну вот… Помяни о черте – а он уж тут!
У Алены подогнулись колени. Да, он здесь. Совсем рядом, стоит и смотрит на – на них с Катюшкою? На Фрица? На нее одну? Странно… она так старательно гнала от себя всякие мысли о потерянном счастье, что даже и подумать боялась, что Аржанов окажется на балу. И вот пожалуйста!
Все мужчины были в алонжевых [111] париках, и пышные локоны некоторых даже достигали талии. Аржанов, как обычно, был без парика,
только напудрен, и то совсем слегка – верно, чтобы не испачкать синего бархатного кафтана, отделанного узким кружевом, плетенным из золотых и серебряных нитей. На поясе висело какое-то странное украшение, напоминающее звено цепи. Алена не разглядела, потому что бросила на Аржанова только один взгляд – и тотчас опустила глаза. А он все смотрел и смотрел на нее. Какой пристальный, внимательный, ничего не упускающий взор! Только что Алена чувствовала себя не хуже других, только что могла гордиться и впечатлением, которое произвела на великолепного Меншикова, и завистливыми взглядами, которыми озирали ее разодетые дамы, – и вдруг ощутила себя той же ободранной солдатской шлюхою, в образе которой она предстала перед Аржановым совсем недавно… той самой шлюхой, с которой он позабавился в каком-то ночном овраге да и отшвырнул от себя брезгливо.111
Удлиненных (от франц.).
Она резко отвернулась, желая одного на свете – оказаться отсюда подальше, желательно за тридевять земель, – и едва не наступила на ногу улыбчивому хозяину.
– Принужден просить вас о милости, – изящно поклонился Меншиков, играя синими глазами. – Государь прислал сказать, что задерживается, однако велел открывать бал без него. Помнится, я оставил за собою англез… Это, конечно, не церемониальный танец, однако, покуда государя нет, можно и пренебречь церемониями. Нынче бал откроется англезом. Не окажете ли честь, прекрасная дама?
Он протянул руку, Алена безотчетно подала свою… и музыка сыграла уже несколько тактов, прежде чем Алена осознала, что она танцует. И не просто танцует, а в первой паре, открывая бал! Танцует с государевым фаворитом, князем Меншиковым!
Тем самым, который когда-то сказал ей: «Прости, сестра…»
Может, она и умерла бы на месте от страха, да, перехватив огненный взор Катюшки, вспомнила, что сейчас главное – не опозориться и не сбиться с ноги.
В первый – в первый!!! – раз в жизни она танцевала не под Катюшкино тоненькое или Фрицево басистое «тра-ля-ля-ля», а под настоящую музыку. На настоящем балу. В настоящем бальном зале. В настоящем – да еще каком! – бальном платье. С настоящим кавалером… нет, кавалер по-прежнему казался ей не настоящим: с этим его игривым, откровенно раздевающим взглядом, с ослепительной улыбкою, со смелыми речами.
Когда Александр Данилыч хотел, он мог быть важным сановником или грозным генералом, не менее грозным, чем даже сам государь, но стоило дать волю веселью – и он мгновенно становился тем обольстительным Алексашкою, перед которым не могла устоять ни одна дворовая девка, ни одна купеческая, а потом и дворянская дочка – или, скажем, взятая из-под солдатской телеги полонянка…
– Как же это случилось, что я вас прежде никогда не видел? – спросил Александр Данилыч, пожимая Алене пальчики и красиво поводя плечами.
Она присела перед ним, как того требовала фигура, поймала жгучий взор, устремленный в глубины своего декольте, – и вдруг словно бес в нее вселился! Собственный страх, лютая тоска, вечное уныние сделались вдруг невыносимы. Невыносимы стали остерегающие взоры Катюшки, которая танцевала с Фрицем неподалеку, а сама так и ела Алену глазами. Невыносимо это ледяное, замкнутое лицо Аржанова, подпиравшего колонну и безотрывно глядевшего… на Меншикова. Почему, спрашивается? Да как угодно! Алена сердито отмахнулась от всего этого разом: и от неузнающего, нелюбящего Аржанова, и от назойливой Катюшкиной заботливости, и от себя самой, трясущейся от страха, чего-то ждущей: удачи, неудачи, любви, ненависти… Невыносимо захотелось хоть на несколько мгновений самой, как ей хочется, поиграть с той, которая вечно навязывала свои правила игры, – с судьбой. И, чувствуя себя так, будто прыгает с высокого берега в реку, Алена посмотрела прямо в глаза своего кавалера: