Чтение онлайн

Горечь слез, казалось Северину, сквозь рубашку вот-вот в тело впитается, до сердца дотянется. Прижалась к нему Радмила, в тепле отогреваясь, от ветров судьбы и бурь невзгод заслоненная; всё прошлое вмиг забылось, душа силой-волей наполнилась, любые удары теперь выдержать готовая, кроме одного...

Час ли, два ли так сидели. Баюн рядом устроился, прикорнул. В избу холод закрался - землица остыла. Час волчий приближался.

– Пойду я, - прошептала Радмила, стерев дорожки слезинок с лица.

– Куда? Спать все легли...

– Новолуние. Заклинания

слабеют без света лунного. Бес клеть ломает.

Вздохнул Северин, пробурчал:

– Не для тех стараешься, - но никуда отпускать не собирался.

– А и не буду больше. Но вот тебя от Беса сберечь надобно.

Отстранилась. Блестят в темноте глаза девицы точно ониксовые. Пригладила примятые ворот рубашки у парня, поднялась с тяжелым вздохом. Долг - ярмо неподъемное, а всё ж нельзя его бросить.

– Уходить из Белокрая надобно.

На грозный голос даже не повернулась ворожея. Сверкают серебром узоры платья - сами звезды в руны вплелись.

– Знаю, но нелегкое это дело. Обдумать всё лучше завтра - утро вечера мудренее.

Вновь тяжкий вздох обронил Северин. Это он тут пришлый, не прижившийся еще, куда ветер дунет - туда и дорога, а Радмила - как цветок редкий: а ну как не сможет нигде, кроме родимых мест, прирасти? Хоть и суровый здесь край, да штормы сильные, но ведь цветет краса потаенная.

– Погоди.

Уж за порог ступила девица, напоследок Баюна погладив, как парень к ней устремился, поцеловал порывисто.

Запело всё внутри, заиграло. Будто солнцем душа наполнилась, светом искристым грусть-печаль опалило, крылья подарило - не бывать уж никогда боле средь земных забот, только в счастье небесном витать.

Как уста разомкнулись, взглянула на Северина Радмила, улыбнулась, дотронулась до губ своих, будто к сладости оставшейся прикоснуться хотела.

Поправив выбившуюся из косы девичьей прядку, шепнул Северин:

– Возвращайся поскорее.

Кивнула ворожея, легко по тропинке побежала, да всё оглядываясь, всё от любимого боясь отвернуться.

Шумят яблоневые сады, суетится ветрило, в плен белый захваченный. В деревне тишь стоит - не иначе как омертвело всё. Не по себе Радмиле, скорее спешит к кургану заклятому, не смотрит по сторонам. Маковое поле гудит, волнуется. Вой из-под самой земли с песнями бури сливается. Или то Беса колдовство - он ночь тихую растревожил?

– Услышьте меня, Братья - вольны ветры,

Внемли мне, Матушка...

Сбилась с заговором ворожея на полуслове, ахнула. Окружили со всех сторон столпы черные, точно тени густые. Схоронились так, что не заметила их девица, да и недосуг ей было. Один черный вплотную подошел, капюшон откинул - сверкнули когти на стальной перчатке. Лицо, и без того исполосованное, презрением искажено. Дар речи потеряла ворожея, ни сдвинуться, ни вздохнуть от страха.

Дрожит курган от смеха Бесова, море колдовское рябью идет, волнуется перед штормом.

– Слово мое - твердь земная, воля моя - поток ледяной.

Как стоял на пороге дома Северин, так и не сошел с места -

всё вглядывался в узорную темень березовой листвы, ждал, когда появится на тропинке белый силуэт, прислушивался к страшным воплям ветра. И неспокойно на сердце, будто не в деревеньку яблочную Радмила ушла, а в омут болотный нырнула - а ну как не вернется? Холод пробирает, ползет по спине, предчувствия прощупывают лазейки к разуму. Тревогой душа полнится, точно капли дождевые в колодец по одной скатываются.

Средь стволов огоньки показались. Далеко еще, а говор людской уж слыхать. Белокрайцев голоса Северин сразу бы различил, тут же - словно гудит рой недовольный, да поучает, да гневается, да проклинает крестьян нерадивых.

Баюн за порог шагнул, спину дугой выгнул. Ворчит котище на люд приближающийся.

– Беги в Погань, - молвит доброхожему парень. С сомнением кот на него глядит.
– Что мешкаешь? Лешего зови! Беда!

Стремглав котище белый бросился к древней пуще, лишь хвост мелькнул в диком вишняке. Уж свет факелов тронул поляну перед хижиной.

Не раздумывая, разворошил Северин тайник под кроватью, что некогда ложем больному служила. Доспех уж ржавчина жадная поела-покусала, как моль, но до ножа в локоть длиной не добралась. Вышел парень из дому навстречу напасти нежданной, негаданной, крепко рукоять сжимает - нет страха, что в бою прежде душил.

То ли демоны, то ли призраки, то ли упыри летучие - идут сенельцы с бледными ликами, точно смерти вестники. Сельчан ведут, будто пленных. Молчат безухие, а взгляды жаром гневным обдают - не спастись никому от неистовой кары. Прячут глаза белокрайцы, уж и не рады, что позвали спасителей-магоборцев.

Кинули ворожею на землицу сырую, как преступницу ненавистную. Руны на платье почернели - будто от света огня обуглились. Волосы растрепались, ленты белые сединой средь локонов затерялись. Не шелохнется Радмила, уста ладонью зажимает. Сквозь пальцы кровь тоненькой струйкой сочится. Зверьком затравленным на палачей багровых оглядывается. Совсем беззащитной ворожея казалась рядом с ними.

Ужаснулся Северин, хотел к девице броситься, да дорогу детина бритоголовый заступил. Рука в перчатке стальной, хищные когти страшно блестят в пламенных отблесках, только глаза сенельца - еще страшнее. Не иначе как ястреб добычу высматривает, а не человек на человека смотрит.

– Кто таков?

– Это деревянщик наш, белокрайский, - голос старосты надломился постарел - едва узнать можно, да и сам Вышемир весь сгорбился, одряхлел. Видать, и ему от званых гостей досталось.

Ухмыльнулся сенелец, смягчился взгляд.

– Что же, околдованный? Или распри ищешь? Не зря же здесь демоницу поджидаешь?

Растерялся парень, не смог ничего ответить. Всё взгляда от Радмилы не отводит, а самого колотит, словно озноб бьет.

А воевода сенельский тем временем свои порядки наводил: жестами приказы раздал своим подчиненным, одного в избу отправил. Охватили кольцом бритые воины сельчан, точно на казнь всех свели.