Я твой, Родина
Шрифт:
В это время пошел снег. Он падал, рыхлыми хлопьями, будто торопился прикрыть черную землю, мягким ковром раскинуться под ноги войскам, в сосредоточенном молчании вступающим на территорию врага.
Николай с автоматом наготове стоял на броне, держась за поручни башни. Стояли все. Было что-то торжественно-зловещее в этой тишине снежного утра. Словно каждый из тысяч советских воинов, пришедших сюда, собрал в мыслях все свои думы трех с половиной лет войны, и поэтому не говорил ни слова. Что говорить? Посмотри товарищу в глаза — и увидишь все, о чем думаешь ты сам…
Танки переправились за Одер,
«Берлин — 310 км».
На ней кто-то мелом приписал:
«А Москва — 1800 км! Во!»
Эта надпись веселила всех, проходящих мимо.
Старшина Черемных на танке перебрался с одного борта на другой, к Николаю. Машины мчались, грохоча, на полном газу.
— Четвертую скорость воткнули! — прокричал Черемных, в волнении не рассчитав силы своего голоса, и оглушил Николая.
— Скорость хороша, — ответил он. — Не ори только так здорово.
— Чего?
— Не кричи, говорю.
Старшина закивал. Но через минуту опять наклонился к Николаю и закричал:
— А что будет с Германией после войны?
— Ничего. Жива останется. Мы же уничтожать ее не собираемся.
— Нет, а какой строй государственный будет?
— Не знаю. Надо чтоб — демократический.
Старшина успокоился. Долго ехали молча. Разговаривать было трудно в реве мотора и лязге гусениц.
Впереди показался городок. Кирпичные домишки с маленькими окошками сгрудились в беспорядке, сбились в плотную кучу, словно от испуга. Даже снег на крышах воспринимался, как маскировка, как их наивное желание стать незаметными.
В городке никого не оказалось. Дома были заперты, население эвакуировалось. Танки остановились в узенькой кривой уличке. Автоматчики соскочили наземь, танкисты тоже вылезли из машин.
Николай, с удовольствием ступая по свежему снежку, сделал вдоль улицы шагов десять. Старшина шел сзади и, осматриваясь, морщил нос:
— Ну и улица! С танка спрыгнешь в любую сторону и лбом о стенку стукнешься. У нас такие улицы переулками зовут. А тут вон пишут: «Штрассе» — Герингштрассе. Что такое «геринг» по-русски? — обернулся он к Юрию, который, читал какое-то объявление.
— Геринг — значит селедка.
— Селедочная улица! Верное название!
— Она именем Геринга названа.
Старшина разочарованно сплюнул.
Снег перестал, и разведывательный самолет «удочка» пролетел над городком.
— Вот сейчас нам маршрут дадут, — сказал Юрий, кивая на самолет.
— Как тебе нравится Германия? — спросил его Николай.
— Никого нет. Кому мстить прикажете?
— Так что ж, начинай разрушать дома, — с иронией посоветовал Николай.
Старшина возмутился:
— Что мы гитлеровцы, что ли? Или карательная экспедиция каких-нибудь колонизаторов в Африке?
— А вдруг, — предположил Юрий, — весь немецкий гарнизон
сидит в домах и ждет момента…Его прервал девичий крик, раздавшийся в ближнем доме. Крик был настолько неожиданным, что гвардейцы вздрогнули. Дверь распахнулась, и из дома выбежала худенькая девушка, лет семнадцати. Она остановилась, качнулась на тоненьких ножках, обутых в деревянные чоботы, и прислонилась к стене, беззвучно рыдая. Гвардейцы подбежали к ней. По ее бледному лицу, с чахоточным румянцем на скулах, текли слезы. Она протянула руки, которые тут же опустились, как перебитые, и прошептала:
— Наши!
Она чуть не упала, старшина Черемных поддержал ее. Девушка улыбнулась, почувствовав сильные руки, потом засмеялась.
— Наши! Здравствуйте! Товарищи! — и сразу без-умолку начала говорить, говорить. Видно было, что она истосковалась по русской речи. — А немки все удрали. Сегодня ночью. Там как загрохочет, даже небо красное стало. Они и убежали. Мужиков ихних еще раньше, третьего дня всех на оборону забрали. А немки убежали. Кричали «Руссишь панцерн». Ой, как немцы танков наших боятся!
Она была в стареньком ситцевом платье. Старшина накинул ей на плечи свою телогрейку.
— Ой, не надо. Вам еще далеко ехать!
— Ничего, у меня шинель еще есть.
Девушка с восхищением посмотрела на старшину, потом потрогала звездочку на его шапке.
— Вон, какой… — Она опять заплакала и засмеялась. — У нас в Чернигове тоже был один такой парень. Сережа Дубков. Не знаете? В вашей части нет такого?
Гвардейцы стояли против нее. И у каждого было такое чувство, какое бывает после хорошо проведенного боя. Николай даже позавидовал старшине, которого девушка держала за руку.
— Вас много здесь?
— Нет, здесь немного. Вот дальше пойдете, — там… А сюда нас троих пригнали. Я сейчас им скажу. — Она побежала. Потом остановилась, оглянулась, словно еще до конца не верила, что пришли свои, затем бросилась дальше, крича: «Девочки! Русские, выходите! Наши пришли! На-а-аши!»
Ее деревянные чоботы громко стучали.
Николай, Юрий, старшина Черемных дошли до угла и свернули в другую улицу. Там перед большим особняком из темного камня, со стрельчатыми окнами и окованными медью дверями, стоял высокий катафалк. Гвардейцы с интересом начали рассматривать его. Это была огромная колесница на тяжелых, как у артиллерийских орудий, колесах. По лакированным бокам из красного и черного дерева налеплены всякие замысловатые вензеля с позолотой. На толстом бархате стоял роскошный полированный дубовый гроб. Он был также разукрашен резьбой — фигурками марширующих солдат, танками, орудиями, самолетами. На гробу лежала фуражка чиновника какого-то ведомства и подушечка с его наградами и регалиями.
И хотя катафалк был брошен, стоял без лошадей, с одной приподнятой оглоблей, эта воинственно оформленная колесница выглядела очень внушительно. Она словно была предназначена для того, чтобы олицетворять силу и могущество фашиста, который возлежал на ней.
— Не успели на кладбище отвезти, — показал головой старшина. — Так драпать — это уже свинство. Давайте заглянем в гроб.
— Ну, вот еще, — скорчил брезгливую гримасу Николай.
— Нет, интересно взглянуть внутрь, каков он там — фашист в полной форме.