Я — сын палача. Воспоминания
Шрифт:
— Ну ты, Анатолий Ильич, повеселил меня. Если бы ты на расстегивании ширинки остановился, мне бы кранты, полный конец. Но ты не удержался, дальше пошел, и напряжение упало. Видишь, я жив остался.
Когда его отца арестовывали, следователь не зло, а просто, чтобы успокоить плачущего мальчика, стукнул его рукоятью пистолета по голове (так в официальной биографии. Мне он сказал, что он, девятилетний, бросился на следователя защищать отца, — более романтическая версия. И более похоже на Ракитова), травма дала о себе знать.
Потом он начал слепнуть и, еще не ослепнув окончательно,
Тело надо было тоже тренировать, ведь ему грозил последовательный неотвратимый паралич. Он научился плавать уже слепым, кататься на коньках и лыжах.
Рекордная воля.
Волевой гений.
Закончил школу, поступил на философский факультет МГУ, закончил, пошел на исторический, на математический. Три факультета. И неукротимая работоспособность.
Когда мы с ним познакомились, у него действовало только правое ухо. Мы ставили два кресла в его квартире, если можно так выразиться, валетом, чтобы мой рот был максимально близок к его правому уху, и так я читал ему свою диссертацию.
Как-то А. И. попросил проводить его недалеко после чтения. С удовольствием. Встал, вышел из комнаты в коридор, снял его пальто, держу его, чтобы ему было удобно. Обычная вежливость.
Идет Ракитов, как все слепые, руки впереди, как у боксеров. Неожиданно для него наталкивается на что-то, раньше, чем должно было случиться, — вешалка. Секунда размышления:
— Валерий! Это вы хотите мне помочь? Спасибо, милый. Никогда этого не делайте. Я должен, по возможности, все, абсолютно все делать сам. Я не имею права давать себе послабление, мне нельзя расслабляться, только напряжением в каждый день, в каждый момент я могу остаться человеком. Благодарю вас, конечно, но прошу — не надо.
Очень похоже на слова Татьяны Павловны Константиновской.
А. И. стал вторым человеком в моей жизни, кто предложил мне уехать.
— Вы же не дурак, Валерий. Вы же не станете ждать, когда вас будут выгонять насильно. Или начнут топить вашими собратьями печи[44].
— Там, на Западе, гораздо лучше работать. Свой дом, огромная веранда, тихо, спокойно, ты сидишь за столиком с пишущей машинкой, а чудесная блондинка у тебя под столом…
Его разговоры на сексуальные темы, достаточно, как и все, что он говорил, острые, я пропущу. Деликатность требует.
В смысле — запрещает.
— Если они хотели вас завалить, они сделали непростительную ошибку, допустив меня в ваши оппоненты. Вы же знаете, что я чемпион мира по демагогии, раз уж вы попали ко мне, я вам гарантирую успешную защиту…
Иногда меня домой провожают. Масса неудобств. И провожатому, спасибо ему, он на меня сколько своего времени убивает, да и мне. Ему, например, по пути куда-то зайти нужно, понять можно, а я сиди жди. Он же меня к тому же в новый для меня район завел, как мне выбраться? Приходится прислушиваться к тому, о чем говорят, вмешиваться, всех побеждать…
Иной раз иду, тороплюсь, палочкой стучу, хоть бы одна сука помогла. Того хуже через улицу
переходить. Я ведь не вижу даже, где этот (эпитет[45]) переход. Не вижу, какой там (эпитет) свет на светофоре. Ну постою на краю тротуара, постучу палочкой.Иногда кто подойдет, предложит проводить. Но это редко. Все ведь спешат, никому дела нет до чужого слепого. Что ж мне, подыхать на этой стороне улицы? Выставляю палку вперед и иду, как могу, ору при этом: «Вы что…, не видите, что я слепой, дайте… дорогу перейти». Вот жив пока. Народ, наверное, вокруг хохочет…
Валерий, что это за пессимизм такой! Вы ведь молодой еще человек и здоровый. Я вот слеп и скоро совсем оглохну, что вы думаете — стану скулить и нюнить? Мне вставят штырь в зад (конечно, он сказал круче) и будут по азбуке Морзе передавать информацию о мире.
А я буду продолжать властвовать!!!
Я наябедничал ему, что у нас лектор по истории КПСС, тоже незрячий, такой оголтелый патриот, что наших коммуняк напугал.
— Не путайте. Это я незрячий, а он — слепой!
Несколько слов о самой защите.
Во-первых, надо было срочно автореферат напечатать. За две недели. Тут же нашлись знатоки, подсказали, там-то и там-то сделают хорошо и точно в срок, но надо дать взятку.
— Взятку? Сколько?
— Да пятнадцать хватит.
— А как это? Я в жизни взяток не давал.
— Тебе там покажут.
Меня аж трясло. Ну представить себе не могу: как это взятку? Надо ведь, чтобы никто не видел. Как это? Как это?
Прихожу, принимают заказ. Через два месяца.
— Нет, тетенька, два месяца я ждать не могу. Мне бы за две недели.
— А! За две недели… Это к Михаил Петровичу, мастеру.
— Где? Какой Михаил Петрович?
— Да вот же он рядом с вами стоит.
Оглядываюсь. Стоит дядька в рабочем халате и большим пальцем руки оттягивает себе карман на халате.
Действительно, оказалось просто.
Сама защита прошла быстро и легко. Сначала мой сокурсник по университету и аспирантуре. Он прочитал, потом первый оппонент прочитал, за ними второй. Ни один ни разу от бумажки не ото рвался.
Потом сразу мы. Все три говоруны, златоусты, ни одному бумажки не понадобились. Сперва я соловьем пропел, за мной Ракитов кенарем, за нами Борис Семенович Грязнов нежнейшим тенором.
Последние слова
На защиту я приехал уже из Томска. Диссертацию я подал месяца за четыре до окончания аспирантуры. У нас родился старший сын Артем, и я вынимал из машинки каждую следующую страницу со словами:
— Это Артему на кашку. Эта сыночку на носочки.
Однако к окончанию срока аспирантуры защита не подоспела, а как только я уехал на работу, была отодвинута.
Почему все-таки Томск? Около пятидесяти писем Бирюкова. Он потом говорил, что положительных ответов пришло много, но лично я застал один из Баку. И то уже через неделю после того, как я дал согласие на Томск.
Не удались мои попытки устроиться в Твери, Туле, Рязани, Тамбове, Минске.
Особенно меня порадовала попытка переправить меня в Одессу — легендарный город. У моря. У Черного моря.