Я люблю
Шрифт:
— И рад бы, Яков Семенович, в рай, да грехи не пускают.
— Ладно, задавака, поехали дальше!
На шоссейной дороге, ведущей на Магнит-гору, мы увидели еще одну железную пику с приваренной к ней стальной белой плахой. Алыми красивыми буковками написано:
«Земля как бы чувствует, что родился на ней законный, настоящий, умный хозяин и, открывая недра свои, развертывает перед ним сокровища. МАКСИМ ГОРЬКИЙ».
— И это не последнее художество таинственного автора, — говорит Губарь. — Погоняй, Петя!
Разворачиваемся, едем дальше, вниз, на другой конец города,
«Вот настоящая, но временная граница Азии и Европы. Временная! Придет час, и мы поднимем целину, отодвинем азиатскую границу в самое пекло пустыни».
— Погоняй, Петя! — командует Губарь.
На бетонной плотине озера мы задержались, расшифровывая мудреную надпись:
«Наше море, море Магнитки, — наш жаркий трудовой пот, наши горькие слезы, пролитые в морозные и вьюжные дни и ночи тридцать первого года».
— Н-да! — Губарь подчеркнул карандашом слово «слезы» и спросил: — По твоим силам такая работенка?
— Не понял, Яков Семенович.
— Я говорю: потянешь этот воз дальше?
— Опять не понял.
— Смотри какой бестолковый! Стоящее, говорю, дело. Политическая поэзия. Мобилизует массы. Такие вот призывы должны появиться около домен, у блюминга, перед электростанцией, у ворот соцгорода, на аэродроме. Вдохновись! Теперь понял?
— Понял, но... Пусть тот, кто начал, и продолжает эту работу.
— Так он же, барбос, прячется. И кроме того, медленно, кустарно работает. А если ты возьмешься за это дело, мы поставим его на поток, механизируем, двинем вперед, как говорится, семимильными шагами. Ну, согласен?
— Не справлюсь.
— Поможем! В механическом сварят что надо, откуют, покрасят. Твое дело — чистая поэзия.
— Нет, Яков Семенович! Надо найти автора.
— Следы заметаешь, земляк. От Быбы не уйдешь. Он уже пронюхал о твоей анархистской затее. Самостийное художество! Без благословения председателя. Всякое может состряпать своевольный поэт и маляр!.. Берегись, Голота! Быбочкин живьем с тебя шкуру снимет. Боится он такой поэзии.
Шутит Губарь или всерьез? Не пойму.
Если и снимет Быба шкуру, то не с меня. Догадываюсь я, чьих рук это дело. Алешка постарался. Маляр он известный. Свою Шестерку лихо разукрасил, любо глянуть.
Возвращаемся домой сумерками. На косогоре Золотой балки столкнулись с длинным обозом золотарей. Глаза лошадей дико горели в свете автомобильных фар. Ямщики чертыхались, не уступали дорогу. Петя заставил бешено гавкать гончую — все равно не посторонились. Боялись обозники перевернуть свои бочки с добром. Пришлось «линкольну» взять правее, притормозить. Стоим с выключенным мотором, ждем, пока освободится дорога. Губарь внимательно присматривается к людям, сидящим на облучках, тяжело вздыхает:
— Вот, Голота, ты нос воротишь, а для меня это самая насущная проблема! Двести тысяч человек живет в Магнитке, а канализации нет и пока не предвидится. По старинке, как и тыщи лет назад, на двор бегаем нужду справлять. А в золотари теперь никто не желает идти. Все хотят быть сталеварами, горновыми, прокатчиками, электриками. Добровольцев приходится скликать и мобилизовать. Но все равно не справляемся с очисткой. Беда! Серго на днях звонил специально по этому вопросу,
мылил мне голову.Показался хвост обоза. Петя включил фары. Последняя пароконная бочка на рысях прогремела мимо нас. Две или три секунды была она в полосе света, но я успел заметить, кто правил лошадьми. На облучке, как на мягком диване, барственно развалились Алешка и Хмель. Курили, о чем-то разговаривали, смеялись. На роскошный автомобиль даже не взглянули. Хорошо, что не заметили меня.
Ну и ну! Чуть не сгорел со стыда.
Глава восьмая
На Тополевой улице грузовики свободно разъезжаются, а нам с Тарасом Омельченко и на раздолье среди бела дня не разойтись. Я с работы иду, а он с гулянки возвращается. Визжит гармошка в его руках. Хмельные девки виснут по бокам, выкрикивают страдания. Не дай бог столкнуться! Перехожу на другую сторону. Но и Тарас с девками шарахается туда же.
Увидел! Жаждет скандала. Пришлось мне поступиться гордостью и достоинством. Прижимаюсь спиной к бараку, даю дорогу. Тарас пошел прямо на меня и так саданул локтем между ребрами, что дыхание сперло.
— Здравия желаем, ваше благородие! Не узнали? Ваш бывший друг и помощник. Учили меня уму-разуму, в машинисты готовили, а потом... каблуком в душу. — Тарас сжал расписные мехи гармошки и глянул на хихикающих девок. — Не желает гавкать, собака! Придется разозлить... Держите! — Он отдал гармошку девкам и стал засучивать рукава рубахи, — Ну, ваше сиятельство, приготовьте румяную мордочку, дубасить буду, перекраивать на рыло.
Не верил я все-таки, что он полезет в драку.
Он размахнулся и бабахнул меня кулаком в висок. Я не успел отклониться. Искры посыпались из глаз. Загудела, зазвенела моя голова, как железная бочка, по которой ударили кувалдой. А Тарас еще прицеливается.
А я? Тряпка! Мямля! Кукла, а не мужик.
— Смотри, какой устойчивый, Бьют его по сопатке, а он еще и харю подставляет. А может, ты баптист? Отвечай!
— Он глухонемой! — хихикает одна из девок.
Красное, синее, белое, зеленое!.. Не поднимай руку, Голота! Защищайся молчанием и презрением!
Наше свидание происходило под окнами барака. Люди видели, как мы любезничали. Смотрели, смотрели и не вытерпели. Полдюжины здоровенных мужиков выскочило на улицу. Обступили нас с Тарасом.
— В чем дело, коршун? За что клюешь голую птаху?
Удалой гармонист разжал кулаки, обмяк и растянул свой губошлепый рот в угодливой улыбке.
— Дурака мы валяем, цацкаемся. Это мой закадычный дружок. Подтверди, Голота, пусть люди не думают!.. — И он обнял меня.
Я брезгливо снял его руку с плеча.
— Бешеное отродье, а не дружок!
— Правильно. Все мы видели. Кто такой? Документы!
— А вы кто такие? — огрызнулся Тарас. — Есть у вас право документы проверять?
— Вот оно, понюхай! — Громадный дядя ткнул в нос Тарасу пудовым кулаком.
— Ну, ты, не очень! — пригрозил Тарас. — За такие дела тюрьму схватишь.
— Ах ты!.. Ребята, вправим ему шарики?
— Не стоит руки марать... Догуляется!
И мы отпустили его.
А через неделю он заставил говорить о себе всю Магнитку. Глухой ночью поджег музейный барак. Был застигнут на месте преступления. На этом и кончились его похождения. Приговорен! Вот и все. Собаке собачья доля! Ну, Гарбуз, что ты теперь скажешь?