Я люблю тебя, Калькутта!
Шрифт:
1974
13 апреля 1974 года. Прилетели вчера из Дели около десяти вечера. Было уже темно, когда мы вышли из самолета в аэропорту Дам-Дам. Никогда не забуду первого ощущения: пытаюсь вдохнуть густой, банный воздух, а он застревает в груди, как нечто материальное, — ничего подобного в Дели я не испытывал. Мгновенно мы стали мокрыми с ног до головы, одежда противно липла к телу, многочисленные сумки оттягивали руки.
Затем была дорога от аэропорта (его название отразилось в печально известных разрывных пулях эпохи первой мировой войны — «дум-дум», их делал военный завод, размещенный в этой местности). Мы ехали сквозь духоту бенгальской ночи по бесконечным
Потом мы долго взбирались по скрипучим ступеням старого дома и в первую же ночь познакомились со злющими и кровожадными калькуттскими москитами. Старенький кондиционер гудел в углу, не давая прохлады, а к утру умолк совсем — отключили электричество. Это называется здесь «лоуд-шеддинг» («падение энергии»). Городу катастрофически не хватает энергии, и он экономит ее, планомерно отключая в течение дня район за районом. Страшно не хочется выползать в суету раскаленных улиц, но надо потихоньку устраиваться. Сегодня суббота — есть два дня на устройство быта.
Вечер. Первый раз прошелся по Бишоп-Лефрой-роуд — так называется наша улочка. Чем знаменит был епископ Лефрой, пока не знаю. Улица небольшая — метров 200 длиной — и выходит на главную улицу Калькутты, нескончаемую Чоуринги.
Мы — не новички в Индии, прожили уже полтора года в Дели, хорошо ладили с индийцами, не падали в обморок от некоторых непривычных обычаев и не боялись съесть острое кушанье с лотка уличного продавца. Нам нравился Нью-Дели — чистенький, утопающий в зелени садов, со своими изящными модерновыми, в стиле Корбюзье, виллами, «город-сад», построенный известным английским архитектором Э. Лютьенсом для власть имущих Британской Индии, когда они вынуждены были перенести столицу из бурлящей Калькутты в другой город. Старый Дели с его чисто восточной атмосферой был от нас далеко, туда ездили лишь на экскурсии. Но ни старый, ни новый Дели не были городом в европейском смысле, таким, как Москва, Ленинград, Прага, Лондон.
Так вот, я рад, что снова вижу Город — с большими домами, трамваями, автобусами; я по такому уже соскучился в полудачном Дели.
В угловом, выходящем на Чоуринги доме был большой магазин, из тех, что в Америке называют «драгстор» — «аптека», где есть все предметы первой необходимости, на наш взгляд не всегда совместимые: хлеб, масло, яйца, пиво, кока-кола, зубная паста, мыло, лекарства, детские игрушки, дорожное чтиво и т. д. Вместо надоевшего в Дели хлеба «Британия», по вкусу и консистенции напоминающего вату, здесь продаются круглые, московские булочки очень постная ветчина, которую режут в специальной машинке на тоненькие лепестки.
Пройдя сотню метров по Чоуринги, я не обнаружил ничего интересного: мастерская по ремонту велосипедов, пункт приема бутылок из-под кока-колы. Под стеной сидело семейство — мужчина, женщина, на циновке спали двое замурзанных детей. Глава семьи тут же устремился ко мне, повторяя «бабу, бабу» (господин — на бенгали)… Итак, первый бакшиш в Калькутте дан.
…Дома на нашей улице восьмиэтажные, типа «доходных», на фасадах — даты строительства: 1921, 1926; судя по внешнему виду, они с тех пор ни разу не ремонтировались. Облицовка облуплена, наружу торчит дранка. Подъезды темные, разят погребной сыростью, заходить туда не хочется.
Наш дом — 1927 года, трехэтажный. У ворот сидит на топчане худющий старик в рваной гимнастерке до колеи, из-под которой выглядывают голые, обтянутые дубленой кожей ноги. Это «чоукидар» — сторож. Сколько раз ты проходишь мимо, столько раз он встает и лихо прикладывает руку к воображаемой фуражке. В крохотном дворике маленькие клумбы с цветочками, какие-то сараюшки. Вдоль стены стоят горшки с цветами, а в углу двора высится лохматая и очень пыльная пальма.
15 апреля. Первый день работы. Наш офис — информационный отдел генконсульства СССР в Калькутте — расположен в старом, колониальных времен особняке на Вуд-стрит и носит романтическое
название «Вилла Роз». Кабинет — крохотная комнатка, едва вмещающая железные стол и стул, кушетку, куда усаживаются посетители, и шкафчик для журналов и гранок. Моя обязанность — следить за изданием журнала «Совьет Лэнд»[1], т. е. обеспечивать график его выхода, контролировать доставку бумаги, заказывать и писать материалы о советско-индийских новостях в Западной Бенгалии, главным образом в Калькутте, а также в смежных штатах — Ориссе и Ассаме и частично в Бихаре. Радует, что могу писать сам, а следовательно, ездить и смотреть.Едва успел познакомиться с коллективом, как потребовалось ехать на бумажный склад, который недавно залило водой. Склад — в отдаленном районе; вместе с ответственным за бумагу, м-ром Бисвасом мы ехали почти час. Был пик жары — полдень, но в офисе было бы не слаще — электричество отключено с утра.
Улицы были бесконечны, и чем дальше мы отъезжали от центра, тем больше раскрывался огромный город во всем своем величии и безобразии- Я смотрел во все глаза, ведь это была моя первая поездка по Калькутте.
Вот ты какая, Калькутта! Длинные, неуютные, какие-то обглоданные улицы, выщербленные мостовые, узкие тротуары. То и дело объезжаем помойки, возникающие прямо посередине проезжей части; тут же сидят люди, бродят коровы и собаки, одуревшие от жары. У края тротуара лежит прямо на солнцепеке человек, совершенно голый, то ли умер, то ли без сознания. Черные от солнца и голода старухи, лица — точь-в-точь как у египетской мумии, выставленной в московском Музее изобразительных искусств, тряся ссохшимися, как тряпки, грудями, что-то выискивают в помойках, режут найденные ошметки овощей и лепешек прямо на асфальте и варят в закопченных консервных банках. Проехали район трущоб — ряды хижин из прутьев, покрытых кусками гнилого джута, старыми газетами, листами жести — как дурной, кошмарный сон. Говорят, так живут в Калькутте около двух с половиной миллионов.
Склад оказался небольшой построечкой почти на самом берегу мутно-коричневой реки Хугли. Бумага более или менее в порядке, если не считать, что влажность и белые муравьи (термиты) сжирают ее с повышенной скоростью и часть ее обречена заранее. Все, что мы смогли, — заставили отодвинуть кипы от осклизлых стен.
17 апреля. Днем телефонный звонок: в Калькуттском университете читает лекцию советский индолог Э. Н. Комаров, просят прислать корреспондента. Решил поехать тоже.
Университет находится в северной части города на узкой и длинной Колледж-стрит, сплошь состоящей из книжных лавок и развалов. Присев на корточки, студенты самозабвенно роются в грудах потрепанных книг — английских и бенгальских, — разложенных на газетах и мешках. Стоит эта бумажная труха дешево, что необыкновенно важно для студентов.
Здания университета построены в разное время; самое позднее — многоэтажная коробка из стекла и бетона, высящаяся посреди двора, — совсем недавно, в конце 60-х годов. Когда-то здесь было старинное здание, в котором университет размещался с 1873 по 1961 год (создан в 1857-м). Остались лишь фотографии: шестиколонный ионический портик, бюсты величавых отцов-просветителей — сэра Таракнатха Палита, сэра Рашбехари Гхоша, создателей кафедр физики, химии и прикладной математики, сэра Асутоша Мукерджи, основоположника изучения древней истории страны, основателя университетского музея народного творчества.
Нас повели в здание библиотеки, где должна была начаться лекция, — вполне почтенного возраста, классической архитектуры дом (1926 — было указано на фасаде). Перед началом провели по полутемным залам со скрипучим паркетом. С потемневших от времени портретов в позолоченных когда-то рамах на нас строго взирали все те же отцы-учредители, индийцы и англичане, вдохновенные, усатые, в мантиях. От постоянного действия влаги портреты сильно покоробились, краски осыпались. Страшно думать — а как обстоит дело с книгами? Их здесь много — на санскрите и бенгали, на английском, персидском, русском. Здесь хранится большая коллекция старинных рукописей — бенгальских и тибетских, но увидеть их не пришлось: ключа от шкафов, конечно, не нашли.