Я – легенда
Шрифт:
– Вот крест, – беспокойно сказал он. – Почему ты боишься его?
Она боролась с путами, руки ее шарили по бокам стула, она не проронила ни слова. Ее глубокое прерывистое дыхание ускорялось, она судорожно елозила на стуле, не отрывая от него горящего взгляда.
– Крест!!! – зло крикнул он, вскакивая и опрокидывая бокал. Виски растеклось по ковру.
Напряженной рукой он поднес крест ближе к се глазам. Она откинулась с возгласом, в котором сквозили испуг, бессилие и ненависть, и словно обмякла.
– Смотри на него! – заорал он.
Парализованная ужасом, она тихо заскулила,
Он схватил ее за плечо, но тут же отдернул руку. Из рваного укуса тонкой струйкой потекла кровь.
Мышцы его напряглись, и он, не вполне контролируя себя, влепил ей пощечину, от которой у нее голова упала на плечо.
Десять минут спустя он приоткрыл входную дверь и вышвырнул ее тело наружу. Захлопнув дверь перед их носом, он остался стоять, тяжело дыша и прислушиваясь.
Сквозь звукоизоляцию слабо доносились звуки, словно стая шакалов дралась из-за объедков.
Очнувшись от оцепенения, он пошел в ванную и залил прокушенную руку спиртом, с неистовым наслаждением ощущая, как жгучая боль проникает в его плоть…
3
Нэвилль нагнулся и набрал в пригоршню немного земли. Разминая ее пальцами, растирая темные комочки в пыль, он задумался. Сколько же их спало в этой земле, когда все это началось?
Он покачал головой.
Исключительно мало. Где же таилась эта легенда и почему ожила?
Он закрыл глаза и наклонил руку. Тонкая струйка пыли потекла из его ладони. Кто знает… Если бы ему были известны случая, когда людей хоронили заживо. Тогда можно было бы о чем-то рассуждать.
Но ему ничего подобного никогда слышать не приходилось. Это трудно понять. Так же, как и ответить на вопрос, пришедший ему в голову накануне.
Как реагировал бы на крест вампир-мусульманин?
Он рассмеялся. Его лающий смех встряхнул утреннюю тишину и перепугал его самого.
Боже мой, – подумал он, – я так давно не смеялся. Я забыл, как это делается. Этот звук больше похож на кашель простуженной борзой. Да, это я и есть, разве не так? – он подумал немного. – Да, больной, загнанный охотничий пес.
В тот день около четырех утра случилась пыльная буря. Длилась она недолго, но вновь пробудила воспоминания.
Вирджиния, Кэтти и эти дни, переполненные ужасом…
Он осадил себя: нет. НЕТ! Опасный поворот. Сюда нельзя. Вернись! Это – то, что усаживает тебя с бутылкой в руке. Воспоминания. Не надо. Вернись. Прими настоящее. Прими его таким, какое оно есть.
Он снова поймал себя на мысли о том, почему он выбрал жизнь и не выбрал смерть.
Наверное, на то нет причины, – подумал он. – Я просто слишком упрям и туп, чтобы прекратить все это.
Итак, – он с деланным энтузиазмом хлопнул в ладоши, – продолжим. Что теперь? – Он огляделся, словно действительно собирался что-то увидеть на абсолютно пустынной Симаррон-стрит.
Ладно, – внезапно решил он, – посмотрим, как на них действует вода. Может быть, не лишено смысла.
Он закопал в землю шланг и вывел его в небольшое деревянное корыто. Вода текла из шланга в корыто, а из корыта стекала в другой отрезок шланга, откуда уже уходила в землю.
Закончив
с этой работой, он зашел в дом, взял чистое полотенце, побрился и снял с руки повязку. Рана была чистой и быстро заживала. Впрочем, это его абсолютно не заботило. Жизнь более чем убедила его в том, что к их заразе у него иммунитет.В шесть двадцать он подошел к двери и глянул в глазок. Никого. Он потянулся, ворча на побаливающие мускулы, и пошел налить себе немного виски.
Вернувшись, он увидел Бена Кортмана, выходящего на лужайку.
– “Выходи, Нэвилль”, – пробормотал Нэвилль, и Кортман послушно повторил, разразившись громким криком:
– Выходи, Нэвилль!
Нэвилль немного постоял у глазка, разглядывая Бена Кортмана.
Он не сильно изменился. Те же черные волосы. Полноватое – нет, скорее, склонное к полноте тело. Белое лицо. Правда, теперь у него росла борода. Пышные усы. Поменьше – на щеках и на подбородке, так же на шее. А ведь было время – Бен Кортман был всегда умопомрачительно выбрит. Каждый день. И когда он подбрасывал Нэвилля на своей машине до завода, от него пахло французской туалетной водой.
Так странно было стоять теперь и смотреть на Бена Кортмана – врага, осаждающего его цитадель. Ведь когда-то они разговаривали, вместе ездили на работу, обсуждали бейсбол и автомобили, спорили о политике. Потом – обменивались по поводу эпидемии, как поживают Вирджиния и Кэтти, как себя чувствует Фреда Кортман и как…
Нэвилль покачал головой. Нет смысла снова увязать в этом. Это – прошлое. Оно так же мертво, как и сам Кортман.
Он снова покачал головой.
Мир свихнулся, – подумал он. – Мертвые разгуливают вокруг, а мне хоть бы что. Как легко теперь воспринимается возвращение трупов. Как быстро мы приемлем невообразимое, если видим это раз за разом, своими глазами.
Нэвилль стоял, потягивая виски, и никак не мог вспомнить, кого напоминал ему Бен Кортман. Было такое ощущение, что Кортман похож на кого-то именно теперь, на кого при жизни он никогда бы и не подумал.
Нэвилль пожал плечами. Какая разница?
Поставив бокал на подоконник, он сходил в кухню, включил воду и вернулся. Выглянув в глазок, он увидел на лужайке еще двоих – мужчину и женщину. Между собой они не разговаривали. Они никогда не общались. Просто без устали расхаживали подобно волкам, не глядя друг на друга, обратив свои голодные глаза в сторону дома, в котором, они знали, скрывается добыча.
Кортман заметил текущую из корыта воду и с интересом подошел, разглядывая устройство. Спустя мгновение он обернулся в сторону дома, и Нэвилль заметил, что он ухмыляется.
Нэвилль напрягся.
Кортман вскочил на корыто, покачался, потом спрыгнул. И снова туда и обратно.
– Издевается, сволочь!
Расшвыривая стулья, Нэвилль тяжело добежал до спальни и трясущимися руками вытащил из ящика стола пистолет.
Кортман уже почти втоптал корыто в землю, когда пуля ударила его в левое плечо. Он, шатаясь, попятился, со стоном рухнул на дорожку и стал дрыгать ногами. Нэвилль снова выстрелил. Пуля взметнула фонтанчик пыли в нескольких дюймах от извивающегося Кортмана. Кортман с ревом привстал, но третья пуля ударила его прямо в грудь.