Я иду искать
Шрифт:
Какова вероятность встретить кого-то в многомиллионном мегаполисе? Сто процентов, если этот кто-то — невеста твоего бывшего, на которого ты сейчас работаешь.
— Добрый день, Вика. Это… взаимно.
Выдав максимум дружелюбности, на который я способна в этот момент, я беспомощно озираюсь по сторонам в поисках подходящего предлога, чтобы уйти. Но пиранья-Левина удерживает меня за запястье, вынуждая звенеть болтающийся на нем браслет и натянувшиеся до предела нервы.
— Что-то вы неважно выглядите. Спите плохо? Может, вам моего косметолога порекомендовать? Или крем от морщин посоветовать? На прошлой неделе моей маме из Парижа привезли чудесное средство…
Источая
Только все эти бонусы вряд ли дают ей право лезть ко мне со своими ценными замечаниями.
— Знаете, что, Вика…
Намереваясь послать зарвавшуюся студентку по вполне конкретному маршруту, я решительно открываю рот и осекаюсь в ту же секунду, натыкаясь на материализующегося в поле моего зрения Игната Крестовского собственной персоной. В неизменной футболке, кричащей, что ему наплевать на всякие условности, с хищной ухмылкой, Крест берет меня в плен одним только взглядом и обездвиживает, заставляя сердце лихорадочно колотиться.
И глупая я снова поддаюсь его неземному очарованию и не могу отвести от него глаз, с замирающим сердцем изучая гематомы и царапины, которых не было еще позавчера. Выдыхаю судорожно и инстинктивно делаю шаг к нему, чтобы узнать, что произошло. А уже в следующую секунду почва уходит у меня из-под ног, и я лечу за борт — прямиком в безмятежную голубую гладь.
Удар. Расцветающая красивым крупным цветком боль в правом боку. Заполняющая ноздри холодная речная вода.
Нахлебавшись, я не сразу выныриваю на поверхность, отфыркиваюсь и поддерживаю себя на плаву руками, высоко оценивая все прелести внезапного купания, устроенного мне хорошей девочкой Викой Левиной.
Десять из десяти.
Мои чуть расклешенные книзу штаны напитаны влагой и плотно облепляют икры, пиджак весит будто целую тонну, а легкий дымчатый макияж наверняка потек и превратил меня в стремную неуклюжую панду, барахтающуюся в водоеме.
Просто блеск. Шикарный тамада, и конкурсы незаурядные.
— Лиль, ты в порядке?
Борясь со стихией и обуздывая поселившийся на кончиках пальцев гнев, я упускаю момент, когда рядом выныривает Игнат и оказывается непозволительно близко. Настолько, что я зависаю на его заостренных скулах, прикипаю к издающим какие-то звуки губам, тону в подернутых беспокойством орехово-карих глазах.
Грудь распирает от давно забытых и спрятанных в пыльный сундук эмоций. Тлеющая досада с привкусом горькой полыни поднимается из недр души, и почему-то снова становится до жути обидно. Что тогда не сбылось, развалилось, не склеилось…
— В норме. Я хорошо плаваю, если помнишь. Мог и не прыгать следом за мной.
Выталкиваю с трудом ворочающимся языком вместо благодарности и первой гребу в сторону отвязанной для нас лестницы, ломая хрупкую магию мгновения и разрезая протянувшиеся между нами невидимые тонкие нити. Слышу гулкие всплески волн, дрожу то ли от низкой температуры воды, то ли от приближения ко мне Крестовского, и начинаю задыхаться, когда мои ладони ложатся на металлические поручни, а его — мне на талию.
Это все, как говорит моя надежная Катерина, «ту мач». Слишком двусмысленно. Слишком волнительно. Слишком остро. Слишком…
Со свистом выпустив воздух из легких, я не успеваю продолжить мысль и расщепить на атомы клубок из собственных противоречивых ощущений. С радостью хватаюсь за
своих спасателей — двух парней из обслуживающего персонала в одинаковых белых футболках с ярким принтом и серых узких штанах, и выпадаю на палубу, заливая пол жидкостью, текущей с моей одежды.Игнат, конечно же, поднимается без посторонней помощи и в очередной раз плюет на все постулаты о необходимом человеку личном пространстве. Стирает разделяющие нас жалкие сантиметры и прижимается так плотно, что я чувствую жар его тела и вбираю в себя горько-сладкий аромат его парфюма.
— Крестовский, тебе нужно…
Повзрослеть. Прекратить ставить меня в неловкое положение. Объяснить своей невесте, что не комильфо скидывать других людей с яхты.
Я прокручиваю все эти фразы у себя в мозгу, пока Левина пытается делать хорошую мину при плохой игре. Вполне достоверно изображает глубокую тревогу и заискивающе смотрит на Игната из-под густых чернильно-черных ресниц, надеясь, что он не сложил два и два и не планирует ее обвинять.
И я бы обязательно узнала, чем кончится этот достойный Оскара спектакль. Только вот желание нос к носу сталкиваться с чеканящими шаг по помосту Сергеем и Глебом Юрьевичем стремится к нулю. Поэтому я трогаю Крестовского за запястье и говорю совсем не то, что думаю.
— Тебе нужно переодеться. Заболеешь.
И мне тоже нужно. А еще не помешает скорее убраться из-под обстрела пары десятков любопытных глаз, без происшествий спуститься вниз, не пересчитать лбом ступени и найти теплый плед.
Сформировавшуюся у меня в голове задачу-минимум я осуществляю в рекордно короткие сроки, вламываюсь в пустую каюту и даже нахожу вполне годное покрывало, способное укутать двух-трех меня. Единственное, на что я не рассчитываю, так это на то, что в маленьком светлом помещении спустя пять секунд мы окажемся вдвоем с Крестовским.
Скрежет запираемого замка вонзается иглами в барабанные перепонки. Звук шагов бьет в солнечное сплетение. Темнеющий взгляд подчиняет, прогибает, давит. Будит мутировавших бабочек в животе и демонстрирует целую Вселенную, где нет ни правил, ни законов, ни норм морали.
Ничего. Кроме нас и разливающегося в атмосфере болезненного запретного притяжения.
— Не смей.
Тише шелеста волн шепчу я, а уже в следующую секунду губы Игната накрывают мои. И я практически без сопротивления проигрываю ему, наверное, тысячную по счету битву, вспыхивая от его касаний, как сухой хворост — от крохотной искры.
Без права на прощение. Дико. Необратимо.
Ненавижу себя за слабость, Крестовского — за умение жить здесь и сейчас, за способность брать все, что ему заблагорассудится, за власть, которую он до сих пор надо мной имеет, за…
— Заткнись, Лиля.
Взъерошенный Крест с безумным взглядом ненадолго прерывает наш сумасшедший поцелуй, и я буквально висну на Игнате, пока сильные руки сдергивают с меня промокший насквозь пиджак, попутно оглаживают запястья и взмывают вверх, чтобы расстегнуть молнию и избавить меня от влажного топа.
Ничего не соображаю вообще. Падаю в океан нежности, захлебываюсь растущим в геометрической прогрессии желанием, превращаюсь в проводник чувственности. Царапаю Крестовскому шею, стону в его приоткрытые губы и становлюсь семнадцатилетней девчонкой с жутким гормональным бунтом.
Краем сознания фиксирую, как щелкает очередная застежка и кружевной бюстгальтер улетает под узкую наверняка неудобную кровать. Как загипнотизированная, жду следующего действия и не выражаю протеста, когда ловкие пальцы молниеносно расправляются с пуговицами на моих брюках.