Взмах ножа
Шрифт:
— Пусть он получит все сейчас, Рита. Принеси ему пива. И раз уж ты все равно пойдешь, захвати и для меня тоже.
Мудроу пожал плечами.
— Завтра я поеду в ФБР. И кроме того, мне еще надо проверить парочку ребят из списка Пако.
— А что потом?
— А потом ничего.
Рассуждения детектива Стенли Мудроу оказались правильными, и все его страхи подтвердились. Энрике Энтадос так и не объявился в Лас-Вегасе в обнимку с блондинкой с ногами, растущими от шеи. Он лежал в подвале квартиры номер 1109 по Клинтон-стрит, в третьем из пяти сгоревших домов, давно покинутых жильцами. На теплом весеннем воздухе труп Энтадоса начал быстро разлагаться, и крысы, учуяв запах, прилежно рыли землю. Зарыли его неглубоко. Все обитатели этих домов, —
Энрике Энтадос, не самый толковый из мальчишек, тем не менее изо всех сил старался услужить своему родственнику Пако. Ведь Рональд Чедвик был его единственным шансом. У Энрике всегда водились карманные деньги, а скорее всего, и не только карманные. Костюм был новый, чистенький, брюки тщательно отутюжены. И еще при нем всегда был пистолет. Энрике Энтадос, последний оборванец в Кабо-Рохас, ходил по городу Нью-Йорку с настоящим пистолетом в кармане и с грозным видом отгонял всякое хулиганье, если оно слишком приближалось к дому Чедвика. Он знал всех перекупщиков героина. Они с ним заговаривали на улице, интересовались здоровьем матушки, Чедвика, самого Пако. Знал он и самых мелких торговцев, включая новичка в героиновой войне Джонни Катаноса по кличке Зорба-урод.
Появление на наркосцене Джонни Катаноса было внезапным и даже в чем-то примечательным. Его привел в Нижний Ист-Сайд Джейсон Петерс, мелкий торговец, с которым они познакомились в баре на Двадцать седьмой улице. Джейсон несколько раз продавал ему мелкие дозы героина, но Джонни согласился свести его с оптовиками на Атторни-стрит, где героин и кокаин продавались на импровизированном рынке, который находился в квартале от цитадели Чедвика. Успех Джонни был необычаен, и сам его подход к делу выглядел совершенно нетрадиционным, поскольку он покупал и продавал, не торгуясь. Его не интересовала прибыль как таковая. Ему нужен был Рональд Чедвик, и Энрике Энтадос служил ему инструментом, и тоже особенным. Такой инструмент может понадобиться лишь однажды. К тому же Энрике не хотел быть предателем и подставлять хозяина. Он пытался уйти в сторону, но человек по имени Музафер отличался упрямством незаурядным, и в конце концов преданность Энрике была сломлена.
В какой-то степени Музафер даже сочувствовал Энрике. Он испытывал к нему симпатию, потому что отлично знал, что значит начинать с нижней ступеньки. Он провел детство в лагере палестинских беженцев в Иордании. В то время его звали Афтаб Квази Малик. Хотя были у него и другие имена. Его отец возглавлял борьбу против англичан, и понятно, что ему постоянно приходилось менять документы. Музафер рос в среде повстанцев и с ранних лет приобщился к революционным идеям. Уже в юности он участвовал в террористических акциях и пользовался репутацией отчаянного боевика: в одиночку, хотя и с благословения ООП — взорвал бетонный блиндаж с четырьмя солдатами-израильтянами. Это был обряд посвящения в мужчины, палестинский эквивалент итальянской церемонии, известной под названием «сращивание костей». После этого он прошел специальный курс обучения в Сирии, а затем участвовал в десятках операций по всему миру.
Вероятно, длительной и успешной карьере Музафера во многом способствовала его внешность. Увидев его, никто не мог предположить, что перед ним преступник. Лицо мягкое и нежное, а черные глаза с длинными густыми ресницами могли бы украшать женщину. Эти глаза вместе с полными губами делали его равно привлекательным для обоих полов, и те, кто охотился за ним вот уже пятнадцать лет, считали, что он сам тяготеет и к женщинам, и к мужчинам одинаково. Роста он был невысокого и весил всего шестьдесят килограммов.
Последние десять лет Музафер всего-навсего исполнял приказы, которые кто-то где-то там отдавал. Проект, над которым он работал сейчас, был его собственным детищем с самого начала.
Пожалуй, встречу, на которой была решена участь Чедвика, следовало бы провести где-нибудь в Аравийской пустыне, в шатре, устланном коврами,
или в глиняной хижине, древней, как сама Библия, где женщины в парандже подносили бы крепкий сладкий чай, а участники, покуривая кальян, говорили бы на каком-нибудь полузабытом диалекте. В воздухе, расплавленном от жары, должны были бы раздаваться крики погонщиков верблюдов или смех женщин, достающих воду из колодца.Но все происходило не так. Два друга детства встретились в мотеле в пригороде Афин, штат Джорджия. Мужчины разговаривали, покуривая «Мальборо Лайт». Они сидели на стульях друг против друга, телевизор исторгал громкую музыку — на всякий случай, если бы кому-то вздумалось установить здесь подслушивающее устройство.
Они не сразу приступили к делу. Как и положено старым знакомым, сначала поговорили о друзьях и врагов не забыли тоже. Вспоминали о пережитом: лагеря палестинцев в Иордании с их кричащей, нагой нищетой, потом перешли к приключениям, женщинам. Так и пошло, все вперемежку: товарищи, те, что погибли в Израиле и Ливане; эпизоды, связанные с Мюнхеном, Иерусалимом.
Пили они шерри — привычка, заимствованная у англичан. Наполняя стаканы, Музафер думал о фанатиках мусульманах, которые грозились подчинить себе весь арабский мир. О том, как это глупо, в конце концов. А ведь они даже не арабы, а персы. Он слушал приятеля, то и дело кивая в знак согласия, и размышлял: а что, если ему придется повернуть оружие против мусульман? Он ведь поклялся никогда не подчиняться их воле.
— Эй, друг мой, проснись. — Толстяк заерзал на стуле. — Ты спишь на ходу, а нам пора поговорить о деле. Видишь? Я уже почти как американец: живу по расписанию и, что хуже всего, всегда его соблюдаю.
Его звали Хасан Фахр, хотя он и записался в гостинице Мойшей Бергом, подшутив заранее над израильскими борцами с терроризмом, если они когда-нибудь заинтересуются этой встречей. Хасан работал в ливийской миссии при ООН и пользовался дипломатической неприкосновенностью — это давало ему ощущение собственной значимости.
Музафер, у которого не было никаких привилегий, держался спокойно. Встретились они в Соединенных Штатах по его просьбе. К американским спецслужбам оба относились с нескрываемым презрением.
— Конечно, — сказал Музафер, поднимая стакан, — перейдем к делу. Дело прежде всего. — Он помолчал, хотя не сомневайся, что Хасан догадывается о его намерениях. — Дело заключается в том, что я хочу переехать в Америку.
— Эй. — Хасан, весело улыбаясь, поднял палец. — Если я не ошибаюсь, мы уже в Америке.
— Я серьезно, Хасан. Я хочу начать наше дело здесь, в Америке. Они слишком долго прячутся от нас. Я хочу, чтобы они научились бояться. — Он подождал, пока до Хасана дойдет смысл сказанного. — И я помогу им в этом.
— Но такие попытки уже предпринимались.
Музафер жестом остановил Хасана.
— Сейчас самое время. Я настроен решительно. И собираюсь действовать так, как это еще никому не удавалось. Я предлагаю абсолютно новую форму революционной борьбы. После того как мы получим оружие, никаких контактов. Ни с кем. ФБР? ЦРУ? Наши враги работают только с помощью информаторов, агентов. Если никто не будет знать, где мы находимся и что собираемся делать, нас никто не выдаст. Это ведь так просто: нет контактов — нет и предательства. Нам не придется все время переезжать из города в город, как раньше. Мы останемся на одном месте. Мы будем убивать и разрушать без какой-либо видимой цели. Мы завалим прессу заявлениями с такими невнятными и несуразными требованиями, что их невозможно будет выполнить. Подумай: неизвестная организация с бессмысленным названием совершает массовые убийства в самом густонаселенном городе мира. Американцам придется признать, что они не отличаются от остальных стран и что участь у всех одна, общая: тем, кто за океаном, тоже не отгородиться от миллионов голодающих. В Европе это уже поняли. Англичане, французы, немцы, испанцы — они все это поняли и оставили нас в покое. Теперь этот урок должна усвоить Америка. Герр Маркс, как ты знаешь, учит нас, что религия — опиум для народа. Но он не прав. Времена меняются. Сегодня демократия — опиум для народа, и мы посмотрим, сколько продержится их демократия после наших взрывов.