Чтение онлайн

Муртаз почувствовал, что март здесь отнюдь не кавказский, где в это время уже буйно цветут сады. Ноги в легких сапогах очень скоро основательно замерзли.

Больше он ни с кем не говорил в автобусе: тетя с сумкой испортила настроение. Он мог бы сказать ей «пару ласковых», Но ведь не станешь всем пояснять, какую жизнь прошел. Не будешь плакаться и доказывать, что четырех лет остался круглым сиротой, скитался по горным тропам и забытым селениям, голодал. Потом попал в детский дом, где хорошо кормили, учили и одевали. В шестнадцать стал токарем на машиностроительном заводе имени лейтенанта Шмидта в Баку, год спустя, когда партия начала освоение целинных земель, первым подал заявление в комитет комсомола, в первых эшелонах новоселов прибыл а Казахстан, первыми тракторами добирался к месту, где в снегу торчала табличка с корявой надписью: «Совхоз Родниковский», а сам совхоз существовал только еще в чертежах.

Первым ставил палатки в тех местах, был первым заведующим клуба. Клуб тоже располагался в палатке и служил единственным местом развлечения, пока построили клуб из досок, а потом из бревен. Его первым послали учиться в Барнаульский техникум культпросветработников, в котором за четыре года учебы он многое познал и понял из того, что ему следовало знать на будущее. В Барнауле познакомился с финской девушкой — Сайми. У нее была очень похожая, детдомовская судьба. Без долгих раздумий они поженились. Когда должен был появиться третий член семьи, они решили, что надо заехать на родину Муртаза. Тем более, что отыскалось много родственников, которые звали к себе, клялись в любви и преданности. И они действительно предлагали целые особняки, но при одном условии: Муртаз должен отказаться от жены и выбрать себе самую лучшую агульскую девушку. Он остался с Сайми и крайнему югу предпочел Крайний Север…

Пока ожидал приема у дверей директора шахты, познакомился с ребятами. Они тут же пригласили к себе в общежитие, как-то запросто и сразу стали друзьями. Не зря говорят, что на Севере живут очень дружные люди, которые выручат, вытащат из самой горькой беды. Он забыл о тетке из автобуса, которая была, видимо, плохим исключением из хороших правил.

Мартынов внимательно посмотрел документы Муртазова, сложил их стопкой на столе, сказал:

— Ты нам нужен. Но пока можем предложить должность слесаря котельной. Большего ничего нет… До времени…

Новичок согласился работать слесарем. А очень скоро понял, что принимали его, как говорят, «с перспективой». На отчетно-выборном комсомольском собрании Муртаза Магомедова избрали членом комитета, а затем комсомольским вожаком шахты. На этой беспокойной должности проработал три года. Однако он чувствовал себя «не в своей тарелке», когда речь шла о горняцких делах, когда ребята спорили о том, что было для него загадками, и комсомольский вожак не мог ничего подсказать, тем более принять правильное решение. И Муртаз заявил о своем желании пойти в лаву горнорабочим.

А если сказать откровенно, то сделал он это еще и для того, чтобы иметь больше свободного времени для научной работы. Много лет назад Муртаз Магомедов задумал создать агульско-русский словарь и начал кропотливо собирать и изучать все, что для этого необходимо. Прежде всего ему пришлось серьезно подзаняться родным языком. Кроме того, изучить: аварский, лакский, даргинский, табасаранский, лезгинский… — всего двенадцать языков народов Кавказа. В течение многих лет он ведет деятельную переписку с филиалом Академии наук Дагестана, получает оттуда необходимые материалы и ободряющую поддержку со стороны работников национального института языка и литературы.

В словарь Муртаза Магомедова вошло 27 тысяч слов. После нелегкой смены он подсаживается к столу и долго не гасит лампу под голубым абажуром.

На щите объявлений была вывешена красочная афиша: «„ПОЛЧАСА ПОЭЗИИ“. Выступает наш поэт, проходчик Н. Дружков. Выступление состоится 14 ноября во время пересменки. Комитет комсомола».

В «антракте» между второй и третьей сменами Коля Дружков смело вошел в переполненный зал общешахтной нарядной. Победным взглядом пробежал по рядам, огромной, как лопата, рукою убрал со лба густую прядь волос.

Несколько дней назад Мартынов остановил проходчика Дружкова на лестнице, с удовольствием заметил:

— Читал твои стихи в «Юности». И портретик видел. Приятно. Хоть и строчек там всего двенадцать, но ведь и журнал знаменитый. Должно быть, сбежишь от нас скоро, как Женька Аксютин. Поступишь в Литературный институт и сбежишь…

— Возможно, — с достоинством ответил Николай. — Поэту нужна литературная среда. Поэтическая школа…

— Понятно. А пока выступил бы перед ребятами. Из Москвы-то тебя не дозовешься…

— Это можно, — охотно согласился Дружков, улыбаясь во все свое скуластое лицо, испещренное множеством синих угольных отметин. — Не буду хвастаться, Павел Ефимович, но люди принимают меня на «бис».

— От скромности ты не умрешь, — улыбнулся директор.

— Скромность благодетель человека, но с ней далеко не уйдешь, — парировал поэт. — Это сказал Сенека…

И вот проходчик Коля Дружков читает своим товарищам

очень понятные им стихи:

Из шахты выехав под звезды, Шагнув на землю из клети, Я жадно пью морозный воздух Всей полнотой своей груди. Потом иду навстречу утру. Смотрю на голубой рассвет. Как будто я не видел тундру Не шесть часов, а много лет. Как будто жил в разлуке грустной На каменистых берегах И долго тосковали чувства По разутюженным снегам, По облакам, по ветру жгучему, По терриконикам крутым, Где над вершинами и кручами Курится сизоватый дым. В туманной мгле восход крадется, Край неба вспыхнул, как в огне. Встает над горизонтом солнце, Лучи протягивая мне…

Поэт читал долго. Он не уложился в обещанные афишей полчаса. И чем громче звучали аплодисменты, тем с большим подъемом и пафосом начинал он новое стихотворение.

А работа, между тем, ждала смену. Об этом стали тактично напоминать начальники участков. Вечер поэзии закончился.

Подошел Мартынов и, пожимая руку проходчика, похвалил:

— Молодец, Николай! Пиши в том же духе. Люди тебя понимают. Только как это у тебя насчет терриконов сказано?

— По облакам, по ветру жгучему, по терриконикам крутым, где над вершинами и кручами курится сизоватый дым… — охотно процитировал себя поэт.

— Вот это мне не понравилось, — покачал головой директор.

— Это же здорово! — запальчиво возразил Дружков. — Красиво.

— Может быть, и красиво. Но вредно. Для здоровья людей нехорошо. А раз так, то и хвалить их не стоит. Я, например, собираюсь вообще ликвидировать этот предмет твоей поэтизации.

— Как ликвидировать? А куда же девать породу?

— Куда-нибудь. Подальше от людей…

Казалось бы, террикон — неотъемлемая, экзотическая, многократно воспетая поэтами принадлежность шахты. На Севере терриконы любовно сравнивали с гигантскими чумами оленеводов, на юге — с постоянно действующими вулканами, которые без устали курят горняцкую трубку. На поверку оказалось, что терриконы, куда вместе с пустой породой вываливается значительное количество угля — явление не такое уж безобидное. Скорее наоборот. Они, не в пример вулканам, извергают непрерывно многие тонны гари и едкого дыма, оседающего на улицы, дома и легкие жителей, насыщают атмосферу огромным количеством газов, образующихся при сгорании угля и породы.

Мартынов прикинул все плюсы и минусы, посоветовался с учеными и пришел к выводу, что породу лучше вывозить в тундру автосамосвалами, хотя по предварительным подсчетам получалось экономически дороже. Выходило, что на отвозке породы должны работать круглосуточно две машины. Вначале так и сделали. Но тут же директор провел наблюдения и установил, что один самосвал большую часть времени возит в поселок незаконно добытый уголь. Там шофер продает уголь желающим и делит «калым» с напарником.

Павел Ефимович ничего не говорил водителям. Он только приказал начальнику погрузки заделать все «течки», через которые утекал и разбазаривался уголь. Как только «течек» не стало, сразу выяснилось, что двум самосвалам работы на вывозке породы явно недостает. Одну машину сократили. Породу теперь успевают вывозить в тундру одним самосвалом в две смены. Это выгодно шахте. Потух романтический «вулкан»…

А Коля Дружков на самом деле уехал в Москву. Двенадцать лет проработал в шахте, а потом собрался в один день и укатил в столицу искать свое трудное поэтическое счастье.

За час до поезда Николай забежал в редакцию проститься и оставил мне стихи, посвященные молодым горнякам «Промышленной».

Лопата жгла мои ладони, И страх висел над головой. Казалась шахта преисподней И адом — угольный забой… И вот когда набрался роста, Когда я вышел в горняки, Садятся в клеть со мной подростки — Зеленые ученики. Они поверят очень скоро В судьбу шахтерскую свою. Я им забой и белый город По акту совести сдаю…