Вторжение
Шрифт:
Легче, но в голове провинциальный оркестр репетировал военный марш. Особенно старался маленький барабанщик.
Я шарил по полкам в поисках аспирина. Она прильнула к двери.
– Можно в душ?
– Проваливай, – повторил я.
Она выгибала спину на отвоеванном клочке танцпола. Из-за пролитого кем-то коктейля липли подошвы. В рокоте электронной музыки я не расслышал ее слов, и она сделала знак peace перед моим лицом.
– За час? – я гаркнул ей в ухо.
Кивнула.
– А за всю ночь?
– Что? Не слышу.
– Ночь! – Я описал руками круг, чуть
Прочел ответ по губам. Короткий кивок в сторону выхода, и мы уже у края тротуара ловим такси.
Начинается дождь.
Она поднялась за мной по лестнице. Сбросила туфли и выглядела беспомощной.
– Мне надо в туалет, – сказала она.
Будь мы героями романтического фильма, я бы притянул ее за волосы, отработанным движением расстегнул верхнюю пуговицу на джинсах и толкнул на диван. Но в гребаной реальной жизни ей приспичило поссать.
Синий свет от проезжающей за окном скорой выхватил из темноты контур лампы, ряд грязных кружек на рабочем столе, раскладной икеевский диван. Последний бесстыдно выставлял развороченное брюхо смятыми простынями наружу. Боженька наградил человечество суперспособностью напиваться до беспамятства. Я же, когда напивался, помнил каждую деталь.
– У вас слив не работает, – сказала она. Ведь именно так у всех нормальных людей начинается прелюдия.
Сняла футболку. Под ней ничего не было. Никакого соблазнительного кружева, шершавого и колючего, которое оставляет отпечатки на коже. Никакого дорогущего белья, которое стягиваешь, не успев разглядеть. Ничего похожего на то, что надевала для меня М.
Она не смотрела на меня. Так избегают смотреть в глаза дикому зверю. Стянула джинсы – я думал, под ними тоже ничего не окажется, но увидел практичные хлопковые бесшовные трусы. Практичное хлопковое бесшовное тело приблизилось, встало на колени. Чужое, незнакомое, купленное второпях, как очередная тряпка на распродаже, только потому, что кто-то зачеркнул ценник.
Положив руки на ее затылок, я не мог отвести взгляд от сморщенной мордочки Микки-Мауса на футболке, что осталась на полу. Казалось, он мне подмигивает. Когда она отпрянула, размазывая по губам белое, липкое и оплаченное, раздался грохот – ветер распахнул окно, и молния вспорола брюхо окружавшей нас темноты. Я тогда еще подумал, как вовремя кончил – от неожиданности она могла бы меня и укусить.
Утром, одиннадцать часов назад, когда я выполз из ванной, она сидела на диване, уставившись в телевизор.
– Ты все еще здесь? Мы рассчитались. Проваливай.
– Не могу.
– Послушай, нет у меня больше денег. Я и так накинул сверху. У меня на сегодня планы, так что будь добра…
– Но я не могу, – повторила она и показала на экран. – Штормовое предупреждение.
Сравнительный анализ изображения за окном и картинки в телевизоре показал: я, мать твою, попал.
– Вызови такси.
Она зарылась обратно в простыни.
– Пыталась. Связи нет.
– Значит, дойдешь пешком!
– Улицы затопило, как я пойду?
– Да мне насрать! Ты должна уйти.
У меня, в конце концов, планы. Я должен был остаться один.
Пока она искала за диваном свои хлопковые
и бесшовные, я ушел на кухню. Ткнул электрический чайник, нажал на кнопку «предварительная стирка» и открыл кран, чтобы набрать воды в фильтр. Кухня наполнилась мурлыкающими, булькающими и шипящими звуками, но даже этот наспех сотворенный ансамбль не мог заглушить шума грозы и тошнотворных мыслишек.Заложник в собственной квартире.
Мне не хотелось дотрагиваться до нее, но переговоры – не мое. Она не сопротивлялась, когда я схватил ее за плечо и подтолкнул к выходу.
– Пережди на лестничной клетке, – буркнул я и захлопнул дверь.
Десять часов назад я наблюдал, как ветер старательно гнет крышу соседнего дома, и размешивал кофе. Я пью без сахара, но сейчас кинул два кубика. Хотел узнать, какой вкус был у кофе, который по утрам пила М. Она бы посмеялась надо мной: «Вот чудик, надо же так обмишулиться!» Уж не знаю, из каких пыльных словарей она вытащила это дурацкое слово. Повторяла его частенько. И конечно, по отношению ко мне.
М. открыла бы дверь, я знаю. Мне казалось, я чувствую ее взгляд. Черт, черт, черт. Не люблю, когда меняются планы.
– Заходи.
Смуглое, ссутулившееся, угловатое свидетельство моей вчерашней слабости сидело на верхней ступеньке и играло в Angry Birds.
– Ничего не трогай, – сказал я. – Сиди тихо, чтобы ни единого звука.
– А кофе можно?
– Кухня там. Для особо одаренных повторяю: ни единого…
«Печеньки нашла!» – донеслось из кухни, и я пожалел, что впустил ее обратно.
Восемь часов назад она смотрела новости: режим ЧС, затопленный туннель, обрыв линий передачи, двое погибших… Ведущий имел в виду: «Дружочек, ты застрял».
– Да выключи уже наконец! – не выдержал я.
Оставшись в одной футболке, она бродила по комнате, заставляя меня нервничать – я ждал, что она обязательно что-нибудь стащит.
– Ой, это ваше? – Она заметила в углу черный футляр. – Это же контрабас?
Мне хотелось пошутить, мол, ого, проститутка и разбирается в музыке, но сдержался.
– Ага. Играл в оркестре. Уже нет.
– Почему?
– Выгнали.
– Почему?
– Потому что пил.
– Почему?
– Что ты как дите малое, почему да почему? Не твое дело.
Она подошла к рабочему столу.
– Кто это? – наклонилась к снимку, пришпиленному к лампе.
Счастливые мы, я и М., после того как она шепнула мне на ухо: «Я буду любить тебя до тех пор, пока наш траходром не превратится в овощебазу», и тетенька в сиреневом платье, не понимая, почему мы ржем, пробормотала: «Можете поцеловать невесту». Я отчетливо помнил брошь в виде стрекозы на ее выпирающей груди, значит, уже был пьян.
– Не трогай! – рявкнул я, потом сдержанно добавил: – Не твое дело. Сядь и заткнись.
Я курил, пытался читать, что-то из Пелевина. М. читала его, и я хотел понять почему. Перечитывал одну и ту же строчку снова и снова и никак не мог врубиться, о чем речь.
Конечно же, ее хватило не больше чем на пять минут:
– Что вы читаете?
Да твою ж мать.
– Почему ты все время выкаешь?
– Мы с вами незнакомы.
«Господи, да я же в рот тебя имел!» – хотел возразить я, но промолчал.