Чтение онлайн

Стояла теплая ночь без луны. В небе, почти не мигая, отражаясь в реке, висели сонные звезды. Ни скрипа дергача, ни соловьиных выщелков. Лишь глубокая ночная тишина и в ней усыпляющее, дремотное «трю-ю-у... трю-ю-у... трю-ю-у...» — будто это сама ночь так звучала.

Они поднялись с травы и долго сидели молча.

— Теплиной пахнет, дымом, не слышишь? — тихо произнес девичий голос.

— Тебе показалось, — ответил солдат.

— Ты будешь купаться?

— Закон!

— Гляди, тут русалок много, утащат! — девушка тихо рассмеялась.

Солдат поднялся и стал раздеваться. Послышался шумный всплеск, отражения сонных звезд качнулись, заколыхались на расходящихся кругах.

Он плавал шумно — ухал, нырял, отфыркивался.

Потом крикнул подруге:

— А ты знаешь, вода — как парное молоко...

Девушка молчала. Смутным изваянием сидела она на берегу, обняв руками ноги, прижав подбородок к коленям.

Солдат наконец выбрался из воды, вырос на берегу темным большим силуэтом и пригоршнями принялся сгребать с мокрого тела, с бедер и с плеч крупные зерна влаги, шумно отфыркиваясь. Даже при слабом свете звезд угадывалось, какое здоровое у него и сильное тело.

Вот он оделся, щелкнул зажигалкой. Концом сигареты втягивая розовый лепесток огня, проговорил:

— А водичка-то с химией!..

— Я же предупреждала тебя, — сказала девушка и попросила: — Много-то не кури!

— Это почему?

— Просто так... Губы будут горькие. — И опять тихо рассмеялась.

Сигарета, прочертив в воздухе красную тоненькую дугу, с легким шипением шлепнулась в темную воду.

Влюбленные уже давно ушли, уже замерли их шаги в темном ночном лесу, и снова наступила тишина, глубокая, бархатная, густая, а Плужников все сидел, уставясь в потухший костер, глядя, как с тихим шипением, словно вздыхая о чем-то, исходит последним дымком случайно уцелевшая головешка, и чувствовал себя одиноким и глубоко несчастным.

Он никогда не будет уже молодым, таким вот, как эти двое... Вот уж кто счастлив по-настоящему! Счастлив потому, что молод, что жизнь у них вся впереди, что она лишь начинает раскрывать перед ними свои жгучие тайны.

А у него уже все где-то в прошлом. Того, что было, теперь не вернуть. Не вернуть никогда...

Он разошелся с женой три года назад. Повод был, казалось бы, пустяковый — страсть его к собиранию книг. Плужников тратил на них почти всю зарплату, книгами завалил все шкафы и углы. Жену возмущало, что большую часть их он не читал, а лишь только просматривал. И еще раздражало то, что он, как она выражалась, был н е в н и м а т е л е н к ней.

Незадолго до разрыва Плужников стал замечать, что супруга (она была врачом) возвращалась с работы не вовремя; с особой тщательностью она принялась следить за собой, стала все чаще отлучаться куда-то по вечерам, приходила поздно, ложилась отдельно. Пахло от нее дорогими духами, вином, сигаретами...

С тех пор жизнь его превратилась в пытку. Он корчился в муках самолюбия, изнывал от мучительных ревнивых представлений, преследовавших его неотрывно и ночью и днем, что кто-то другой теперь счастлив с нею, владеет ее телом, над которым он так неожиданно потерял всякую власть. Он задыхался от безысходной тоски и ненависти к ней, этой красивой упитанной самке, так легко и так просто растоптавшей все то, что между ними было. И тут же, вспоминая ее прежнюю податливость, горячность, переходил к исступленному желанию снова владеть ею, владеть любой ценой, вернуть ее любыми средствами, готовый ради этого на все...

Она ушла от него. И увезла всю мебель, оставив ему только книги, два стула и письменный стол.

На работе он несколько забывался. Но возвращаться с работы каждый раз одному в пустую неприбранную квартиру было невыносимо.

Он постоянно мучился незнанием, куда девать сегодняшний вечер. Рыбная ловля выручила...

Почему у него не получается так, как у всех? И вообще что он видел, мальчишка, выросший в бедной крестьянской семье, в жизни своей, кроме куска черного хлеба в детстве, что испытал, кроме сырых, с могильным запахом земли, окопов и фронтовых землянок, жестких коек в студенческих общежитиях, кроме скудных студенческих и солдатских харчей?! Самый цвет его жизни — молодость и та пришлась на войну, пала как раз на военные годы... Почему так устроена жизнь? Где же счастье его, куда задевалось, где спряталось?!

Как наивно он полагал, что нашел его в дружбе, в единении с природой, в этих вот самых ночах у костра... Нет! Эти двое молодых разбудили тоску по настоящему

счастью. Жажда такого счастья не исчезала, она лишь дремала в нем. И напрасно он обманывал себя природой, картинами утренних и вечерних зорь. Не это нужно ему, не это! Пусть оно и прекрасное, но — одиночество. А ему, как воздух, как свет, нужно только одно: рядом иметь родную, близкую душу. Чтоб была она с ним постоянно, всегда, чтоб умела его понимать, чтобы мог он излить себя перед ней, поделиться всем тем, что терзает его, не дает покоя...

Становилось жалко себя. Грусть, глубинная, горькая, подымалась откуда-то с самого дна души, и хотелось плакать.

Несколько успокоившись, Плужников стал размышлять, что ведь счастье — понятие шаткое. В самом деле, что считать счастьем? Что такое оно? Ведь когда-то на фронте он, как и все, был уверен, что нет выше счастья, как выжить в той страшной войне, победить и вернуться домой, в мирную жизнь. Верхом счастья, мечтой голубой представлялась та самая жизнь, что была где-то там, впереди, за чертой суровой войны...

Но вот выжил, победил, вернулся.

И что же?

Какое-то время был действительно счастлив. Но вскоре этого показалось мало, и он мечтал уже о другом.

О чем?

Вот если б о н а, в то время студентка мединститута, ответила ему взаимностью — вот тогда-то уж он был бы по-настоящему счастлив!

Сбылось и это. Они поженились.

Потом показалось счастьем самому поступить в институт. Поступил. Окончив, отдался любимой работе. Телевидение, дело новое, и страсть к собиранию книг увлекли, затянули настолько, что он позабыл о жене. Позабыл — и вот ее нет... Ах, да что там! Неужели счастье и в самом деле как бредень: тянешь — надулось, вытащил — нет ничего?!

А что, если счастье и заключается в... поисках счастья, в достижении целей? Достиг одной — стремись к другой, затем к третьей, и так без конца.... Как сказал большой русский поэт:

Непостоянство — доля смертных: В пременах вкуса — счастье их; Среди утех своих несметных Желаем мы утех иных.

Стало быть, счастье — в «пременах вкуса», то есть в желании иметь то, чего нет? Но человеческие желания бесконечны! А полное удовлетворение их — это конец человеку, гибель. Кроме того, поэт имеет в виду «утехи», наслаждение жизнью, нечто сугубо материальное, даже плотское. Он же мечтает о счастье ином — о счастье, достойном мыслящего человека. Существует ли такое счастье?.. А может, он ищет напрасно? Возможно, что одного для всех, единого счастья нет? Сколько есть на земле людей, столько и представлений о счастье. Да-да, именно так! Для старика, например, счастье все — в прошлом, в молодости; для молодого, напротив, — в будущем, впереди. Для приговоренного к смерти — в том, чтобы ему даровали жизнь, для безнадежно больного — в здоровье. Каждый может быть счастлив только по-своему, сообразуясь лишь с собственною натурой! На одном из заводов токарь-передовик заявил ему, что он счастлив, если в семье все в порядке и на работе все ладится. Для Станислава счастье — в собственной машине, в карьере; теперь вон на дачу нацелился. А сколько их, Станиславов таких, современных мещан, для которых все это — и еще возможность иметь «левые» деньги — предел их желаний?! Счастье для Костика — вволю спать, сладко жрать и ничего не делать. А возьми жену, его благоверную, б ы в ш у ю? Закатает, бывало, на зиму дюжину банок варенья, удастся достать ей модные туфли — и счастлива...

Значит, что же? Выходит, единого счастья, единой формулы счастья не существует? Или в его рассуждениях скрыт какой-то изъян, которого он не замечает сам? Может, не прав он, что ищет счастья в сфере, так сказать, личной, тогда как искать его нужно в ином? Ведь вот говорят же: «Счастье — в борьбе», «Счастье — в том, чтобы жить для других», «Счастье — это когда тебя понимают». Или, как утверждает другой какой-то поэт: «Что такое счастье? — С о у ч а с т ь е!..» Стало быть, стоит только стать частицей общего дела, с о у ч а с т в о в а т ь в нем, — и ты будешь счастливым? Но ведь фронт, годы войны, учеба, потом работа — разве все это не соучастье? Почему же тогда так одиноко, так холодно на душе?!